Похищение Евразии

Похищение Евразии

Этой осенью Россия отмечает 425-летие присоединения Сибири. Подвиг казаков Ермака будет помянут пышными торжествами во многих городах страны. Между тем это знаменательное событие можно считать рождением российского колониализма, по историческому значению не уступающего колониализму британскому или французскому.

Закон — тайга

       Советские учебники истории давали недвусмысленно понять, что западные колонизаторы несли народам мира порабощение и угнетение, тогда как к России новые территории присоединялись на добровольных началах. Действительность, разумеется, была не такой однозначной. С одной стороны, россиянам, как и европейцам, при захвате и удержании земель нередко приходилось проливать кровь. С другой — европейцам, как и россиянам, доводилось строить на новых землях железные дороги, больницы и школы, а также отменять наиболее варварские из местных обычаев. Более того, Россия в ходе своей экспансии чаще всего действовала синхронно с западными державами, используя те же средства ради достижения тех же целей.
       Европейские государства, как и Россия, не следовали принципу нерушимости границ ни в Средние века, ни в более поздние времена. Границы в Европе перекраивались после каждой очередной войны, то есть очень часто. Однако ни покорение Англии Вильгельмом Завоевателем, ни взятие Казани Иваном Грозным, ни захват Наполеоном континентальной Европы не были примерами колонизаторства. Колониями традиционно называли либо небольшие автономные поселения торговцев на территории чужой страны, либо территории, на которых обосновывались переселенцы, либо неевропейские страны, попадавшие под власть европейских держав. Во всех случаях главным было одно — колонизаторы должны были превосходить туземцев в экономической, социальной и военной сферах, чего не было, скажем, в истории с Казанью. Соответственно, россияне начали свои колониальные подвиги лишь тогда, когда вошли в соприкосновение с территориями, задержавшимися в развитии, точно так же как и жители Западной Европы.
       Первой великой колониальной державой стала Испания, чьи конкистадоры в начале XVI века покорили индейские государства Центральной и Южной Америки. Конкистадоров, как известно, влекло золото, а все их победы были добыты благодаря огнестрельному оружию. Сами же они являлись по преимуществу безродными авантюристами и подчас были не в ладах с испанским законом. Так, знаменитый Франсиско Писарро двинулся против державы инков вопреки запрету испанского губернатора и был, в сущности, бунтовщиком.
       Нечто подобное произошло уже в конце XVI века в Сибири. Главным героем здесь был знаменитый Ермак, именуемый в летописях "разбойником", который "начаша по рекам Дону и Волге воровать и всяких людей побивать и грабить". Спасаясь от царских войск, Ермак в 1582 году ушел со своими людьми на Каму, где обосновались купцы Строгановы, а затем, получив от них необходимое снаряжение, двинулся на Сибирское ханство Кучума. Подобно конкистадорам казаки мечтали о золоте, точнее о "мягком золоте" — соболях и прочей пушнине, которой, по сведениям Строгановых, в Сибири было изобилие. Подобно тому, как Писарро преподносил испанскому королю слитки золота, Ермак после взятия очередной вражеской крепости отправил простившему его Ивану Грозному "60 сороков соболей с брюшками и хвостами, да 50 бобров черно-карих, да 20 лисиц черно-бурых". И помогло завоевать Сибирь все то же огнестрельное оружие. По крайней мере, по легенде, вошедшей в летопись, пленный, отпущенный казаками, докладывал Кучуму о пришельцах следующее: "Настолько те сильны, что когда из луков своих стреляют, то огонь вспыхивает и дым обильный идет, и сильно сверкает, словно гроза в небесах, а как стрелы отделяются от луков, то их не видно, но ранят и убивают, а защититься от них никакими способами или воинскими доспехами невозможно". Религиозный пыл, с которым конкистадоры покоряли индейцев, был не чужд и казакам, которые шли "на сибирского салтана... на очищение Сибирской земли: место очистити и отогнати безбожного варвара".
       Но главное сходство между испанской Америкой и русской Сибирью проявилось позднее. Русские, в отличие от испанцев, не обращали местное население в рабов, а облагали его ясаком, то есть данью, большую часть которой составляла все та же пушнина. Но вот взимался ясак зачастую вполне испанскими методами. Так, в 1607 году местные жители жаловались в Москву на самоуправство чиновников: "В прошлом году как ехали Матвей и Семен в Томской город Обью с усть Иртыша, и, едучи по Оби реке, ясашных людей пытками пытали, и поминки с них великие имали, и их грабили". Самым же главным было то, что по аналогии с Америкой, сделавшей Испанию главным поставщиком драгоценных металлов на европейские рынки, Сибирь превратила Россию в настоящего мехового монополиста. Средства, получаемые от торговли сибирской пушниной, в XVII веке составляли до четверти всего дохода казны; благодаря им русские цари воевали почти так же часто, как "их католические величества". И если верно, что первая волна мировой колонизации была связана с захватом ресурсов, используемых как средство платежа, а не как промышленное сырье, то Россия вполне уловила дух времени, ведь соболиные шкурки были в те времена такой же твердой валютой, как золотые слитки и драгоценные камни.
       Уже в XVII веке Сибирь стала типичной переселенческой колонией, где русские колонисты превосходили коренных жителей численностью . И снова сходство с Америкой было налицо — в обоих случаях переселенческие колонии стягивали к себе весь "беспокойный элемент". В Сибирь и на неосвоенные просторы южных степей уходили беглые крестьяне, староверы, сектанты, "гулящие люди", подобно тому, как Америка стала магнитом для разного рода маргиналов в Англии. Кроме того, западные государи, как и русские самодержцы, использовали колонии как место ссылки неблагонадежных граждан: каторжане и ссыльные внесли посильный вклад в освоение как Сибири, так и, к примеру, Австралии. Позднее Россия обзавелась и другими колониями, заселив причерноморские степи выходцами из центральных губерний. Впрочем, там уже на первых ролях были не "гулящие люди", а крепостные крестьяне, обживавшие новые земли по воле своих хозяев.
       Если главными действующими лицами ранней колонизации выступали бесшабашные авантюристы вроде Ермака Тимофеевича и Франсиско Писарро, то в следующую эпоху колониальный бал правили коммерческие структуры, получавшие от своих правительств монопольное право на эксплуатацию тех или иных земель. Прообразом такой компании было уже упомянутое предприятие Строгановых, которым было даровано право строить крепости, держать собственное войско и управлять подконтрольными территориями по собственному разумению. Однако дело Строгановых было семейным бизнесом, а вот Северо-Восточная компания, основанная в 1781 году иркутскими купцами Григорием Шелиховым и Иваном Голиковым для покорения Аляски, вполне соответствовала западным стандартам и развивалась должным образом.
       Словно беря пример с британской Ост-Индской компании, имевшей монопольное право на торговлю с Индией и Китаем, Северо-Восточная компания была защищена от конкуренции на 10 лет и точно так же могла возводить крепости и управлять захваченными территориями. Отношения с туземцами компания налаживала вполне европейскими методами. Так, Шелихов, встретив на острове Кадьяк, где он намеревался организовать поселение, сопротивление алеутов, показательно взорвал скалу пороховым зарядом, а также осветил ночное небо "кулибинским фонарем" — прототипом современного прожектора. После столь внушительной демонстрации силы россияне смогли построить свою первую колонию у берегов Аляски.
       Правда, миром дело кончалось далеко не всегда. К примеру, в 1791 году русская экспедиция под командованием капитана Иосифа Биллинга высадилась на острове Танага Алеутской гряды, где обнаружила лишь дряхлую туземную старуху. Согласно записям Биллинга, женщина рассказала, что на острове побывал отряд казаков: "Самых молодых и красивых женщин они забрали себе во служение, но не спросили у них, хотят ли они того. Туземцы должны были отдать все, что дается охотой, хотя самим им часто ничего не оставалось". В итоге туземцы просто разбежались, а казаки уехали с добычей.
       Проблемы у россиян и британцев тоже были очень похожими. Та же Ост-Индская компания немало пострадала в 1698 году, после того как группа английских купцов создала конкурирующую фирму. Представители двух коммерческих структур изо всех сил мешали друг другу, несколько раз дело почти доходило до открытых боевых действий — так продолжалось до 1702 года, когда компании, наконец, объединились. То же самое произошло с покорителями русской Америки. После смерти Шелихова в 1795 году его конкурент купец Мыльников основал Иркутскую компанию, которая должна была подорвать монополию Северо-Восточной компании. Как и англичане, русские купцы не стеснялись в средствах: агенты Иркутской компании нападали на чужие фактории, жгли поселения туземцев, сотрудничавших с конкурентами, и всячески интриговали против Северо-Восточной компании в Петербурге. Мир настал лишь в 1797 году после слияния фирм — так образовалась Русско-Американская компания. В отличие от Сибири, являвшейся переселенческой колонией, русская Америка так и осталась для России сырьевым придатком, где промышляли морских котиков, каланов, сивучей и, конечно же, пушного зверя, что приносило Русско-Американской компании солидный доход.
       

Горная болезнь

       Во второй половине XVIII века ведущей колониальной державой мира стала Великобритания, которая сумела распространить свою власть на большую часть Индии. Многочисленные раджи, боявшиеся воинственных афганцев, а также друг друга, охотно шли под покровительство англичан, которые гарантировали им защиту. Передав свои владения в надежные руки, индийские царьки с радостью получали от колонизаторов пожизненные пенсии и доживали свой век в покое и сытости. Так же сложилась судьба Грузии, чьи правители устали отражать вторжения персов. В 1783 году грузинский царь Ираклий II попросил у России помощи, чтобы дать отпор персидскому шаху, и на время получил ее. Но в 1795 году, когда российские солдаты уже покинули Грузию, Тифлис был разграблен персидским войском, и грузинская аристократия поняла, что независимость сохранить не удастся. В 1801 году грузинский царь Георгий XII, умирая, передал свои права Александру I, и Грузия стала частью Российской империи. Зачем Грузия понадобилась императору, не смог объяснить даже он сам: император признавал в манифесте, что присоединяет эту страну "не для приращения сил, не для корысти", а лишь "вняв молению страждущих". Проблемы начались уже через несколько лет.
       Чем больше раджей сдавали свои полномочия англичанам, тем чаще англичанам приходилось воевать с теми, кто не хотел им подчиняться. На юге британцам пришлось несколько раз воевать с могущественной Маратхской конфедерацией, а на северо-западе — с многочисленными воинственными племенами, жившими у реки Инд. Если маратхов хоть и с трудом, но все же удалось покорить, то знаменитая северо-западная граница так и осталась театром военных действий до конца британского господства. Та же судьба ждала Россию, которая, присоединив Грузию, была вынуждена ее защищать. С юго-запада Грузии угрожали турки, с юго-востока — персы, и Россия неоднократно воевала и с теми, и с другими. Но хуже всего было то, что между Грузией и Россией лежали земли многочисленных племен Северного Кавказа, которые в любой момент могли захватить перевалы и отрезать русскую группировку в Закавказье от баз снабжения. Если с Турцией и Персией можно было как воевать, так и заключать мир с уверенностью (пусть и не абсолютной), что провокаций не будет, то горцы легко и непринужденно нарушали любую договоренность, поскольку обманывать "гяуров" не считалось у них зазорным. В свою очередь, императорские наместники вроде генералов Цицианова и Ермолова полагали, что горцы понимают только язык силы, и регулярно зачищали непокорные аулы, не оставляя камня на камне. Столкновения на Северном Кавказе, в сущности, никогда не прекращались, а когда в 1834 году имам Шамиль сумел объединить вокруг себя значительные силы горцев, у империи появился по-настоящему серьезный противник.
       Кавказская война тянулась десятилетия, поглощая огромные материальные и людские ресурсы. Усмирить Кавказ удалось лишь в 1864 году, когда плененный Шамиль сменил кинжал на государственную пенсию. Что же касается "беспокойных горцев", то значительная их часть по договоренности с турецким правительством после 1864 года переселилась в Турцию, а освободившиеся земли достались терским казакам, которые с давних пор охраняли южные рубежи России. С той поры Кавказ стал постепенно превращаться из театра военных действий в зону действия российского бизнеса.
       Уже в 1860-е годы на Кавказе появилась промышленность. Первым стало развиваться шелководство: вскоре после завершения Кавказской войны в регионе производили шелка на 10 млн руб. в год. В дальнейшем, правда, производство было свернуто по причине болезни шелковичного червя. Зато большую выгоду стала приносить разработка месторождений марганцевых руд, причем большую часть мировой добычи до начала ХХ века давал именно Кавказ. Но главным богатством региона была, безусловно, каспийская нефть. Нефтедобыча началась в 1870-х годах на Апшеронском полуострове, и поначалу ее объемы были незначительными. Но вскоре ситуация резко изменилась. В путеводителе по Кавказу за 1911 год говорится: "Иногда фонтаны нефти достигают таких размеров и в ничтожный промежуток времени выбрасывают такое значительное количество ее, что на поверхности земли производят большие опустошения. Так, например, 1 августа 1887 года на участке Бакинского горного товарищества ударил фонтан в 50 сажен высоты и выбрасывал первое время до 1/2 миллиона пудов в сутки".
       И все же имевший огромные природные ресурсы регион оставался неспокойным. Не отставая от британцев, которые нажили себе в Индии немало врагов, запрещая сжигать вдов на погребальных кострах, русские администраторы создали себе множество проблем, пытаясь управлять горным краем по-европейски. Поскольку Кавказ считался частью империи наравне с другими регионами, на него распространялись либеральные реформы Александра II, включая судебную. В 1908 году консервативный обозреватель Федор Гершельман писал: "Основные начала наших судебных устоев оказались в полном разноречии с правовыми понятиями населения Кавказа... Новые суды, основанные на гуманных началах, оказались совершенно непонятными для населения... а кодекс законов не приноровлен к местным устоям по взглядам, выработанным веками". К началу ХХ века Кавказ приобрел стойкую репутацию самого бандитского региона Российской империи, что не могло не тормозить развитие местной экономики. В сентябре 1905 года представитель бакинских промышленников по фамилии Яковлев докладывал кабинету министров в Петербурге: "В делах Бакинской промышленности нельзя шагу ступить, чтобы перед вами не выросло 2-3 татарина (так называли азербайджанцев.— 'Деньги') из ближайших сел. Проводите ли вы нефтепровод по никому не нужной необрабатываемой тощей почве, татары требуют арендной платы за полосу земли под линией труб, торгуются, настаивают, угрожают кинжалами и наконец получают непомерно значительную сумму. Другие такие же субъекты предлагают услуги по охранению этой линии, вы отказываете — начинается по ночам порча линии и кража нефти до тех пор, пока вы не исполните требования этих субъектов..."
       В начале ХХ века по Кавказу прокатилась волна заказных убийств, и среди жертв было много русских предпринимателей и специалистов. Погиб и сам господин Яковлев, жаловавшийся на нефтяную мафию. В Баку, например, был убит присяжный поверенный (адвокат) Старосельский, причем киллеры действовали по обычному сегодня сценарию: "в центре города, у подъезда его собственной квартиры, на виду у привезшего его извозчика, на виду у прохожих, невдалеке, чуть не на глазах у полиции". В те времена в отличие от наших дней так убивали только на Кавказе.
       Укоренившееся беззаконие тормозило реформы, в частности, чудовищно медленно шла работа по размежеванию земельных наделов: так, в Кутаисской губернии из-за бесконечных коррупционных проволочек к 1900 году сумели размежевать не больше четверти земель, хотя к делу приступили еще 30 лет назад. Администрация же, в особенности ее среднее и нижнее звено, куда активно набирали местных, тонула в коррупции. По свидетельству тифлисского редактора Василия Величко, "один из местных типично кавказских администраторов" однажды, крепко выпив на обеде у губернатора, заявил, что знает всех окрестных разбойников и мог бы их разом переловить. На предложение губернатора заняться этим немедленно чиновник ответил, "что это было бы невыгодно, ибо тогда и служба пошла бы однообразно без административных подвигов и соответственных наград". Свою речь он закончил словами: "Мы разбойников нарочно для того и держим".
       

Несахарный песок

       В последней четверти XIX века в европейской колониальной политике задули новые ветры. Если раньше колонизаторы стремились установить контроль над богатыми и перспективными регионами, то теперь были готовы захватывать даже совершенно бесполезные территории. Особенно усердствовала Франция, которая не без труда утвердилась в бассейне реки Нигер, конголезских джунглях, а также в пустыне Сахара. Завоевание и содержание этих колоний сопровождалось сплошными убытками, но французы были готовы это терпеть, лишь бы вернуть себе самоощущение мировой державы, утраченное после поражения в войне с Пруссией в 1871 году.
       Россия же пошла по этому пути даже раньше Франции — после поражения в Крымской войне в 1856 году, и объектом ее экспансии стала Средняя Азия. Первые попытки подчинить Среднюю Азию имели место еще во времена Петра I. В 1716 году царь-реформатор, мечтавший "учинить купечество в Индию", отправил к хивинскому хану посольство князя Бековича-Черкасского. Посол должен был склонить хана принять российское подданство, а чтобы его аргументы звучали убедительнее, ему был придан большой отряд гвардейцев. Хивинцы посольство перерезали и подданства не приняли, после чего идея присоединения Средней Азии была надолго забыта.
       Подобно тому, как французские офицеры, часто на свой страх и риск, завоевывали для республики территории, которые та вовсе не жаждала заполучить, новый русский натиск на Восток начался по личному почину генерала-энтузиаста. В 1864 году генерал Михаил Черняев с небольшим отрядом двинулся на укрепление неспокойной границы с Кокандским ханством и так увлекся, что в 1865 году взял Ташкент. Черняев был отозван, но Ташкент возвращать не стали, более того, военное ведомство стало изучать возможности дальнейших территориальных приращений.
       В 1866 году подполковник Генерального штаба Александр Глуховский предпринял поездку по Бухарскому ханству и представил доклад, в котором содержалось развернутое обоснование необходимости дальнейших завоеваний. Глуховский видел в подчинении Хивинского и Бухарского ханств большие перспективы для российской экономики: "Бухарский рынок важен для России еще тем, что он представляет все данные для развития нашей мануфактурной промышленности. Он может потреблять большое количество наших произведений и в то же время может поддержать наши фабрики, особенно хлопчатобумажные, снабжением их дешевыми сырыми продуктами". Офицер отмечал, что в последнее время русские товары сталкиваются в регионе с возрастающей конкуренцией европейской продукции. Так, Глуховского возмущало, что "на базарах Бухары находится очень много английских товаров" и что "венские игральные карты совершенно вытесняют наши карты как по дешевизне, так и по красоте отделки, хотя качества они и гораздо хуже наших". Решить проблему конкуренции, по мнению генштабиста, могла только аннексия. Но главным аргументом в пользу такого расширения было геополитическое соперничество с Англией, названное впоследствии с легкой руки Редьярда Киплинга "большой игрой". "Как Англия из Бухары могла бы держать в напряженном состоянии весь наш Оренбургский край, так точно и Россия из Бухары может иметь большое влияние на дела Ост-Индии. А лишь только это будет существовать на самом деле, то Россия неминуемо поставит Англию в некоторую зависимость от себя",— отмечал в докладе Глуховский. Надо сказать, что французские стратеги руководствовались похожими соображениями, по крайней мере Мадагаскар они захватили в основном для того, чтобы угрожать британскому судоходству на юге Индийского океана.
       Военное министерство приняло доклад к сведению, и уже в 1868 году эмир бухарский был превращен в вассала российского императора, в 1873 году его судьбу разделил хивинский хан, а в 1876 россияне добили Коканд. Завоевание Средней Азии было достигнуто куда меньшей кровью, чем усмирение Кавказа. Причин такого успеха было несколько. Прежде всего, русская регулярная армия значительно превосходила по численности местные вооруженные силы. Впечатление, произведенное русскими войсками, впоследствии описывал ташкентский поэт мулла Хали-бай Мамбетов: "Посмотри-ка на многочисленных неверных! Они идут пешком, устали не знают, идут кучами-кучами, гремя и не умещаясь на дороге. Мусульманам кажется, что некоторые на слонах едут".
       Другой причиной было умение имперской военной администрации заставить себя уважать. Первый туркестанский генерал-губернатор Константин фон Кауфман, который отлично знал, как добиться расположения новых подданных "Белого царя", сходу поразил их воображение безграничностью своих полномочий. Кауфман демонстрировал "азиатцам" специально изготовленную для этого в Петербурге "золотую книгу" — указ о его назначении на должность, который был изукрашен печатями, золотым тиснением и двуглавыми орлами. Документ так ярко блестел, что аборигены не сомневались: перед ними — настоящий "ярым-падшо", то есть полуцарь, наделенный почти абсолютной властью.
       Кауфман сумел положить конец бесконечным междоусобным войнам в регионе и набегам на русскую территорию, при нем началось строительство железных дорог, а рядом с традиционными медресе появилось 60 новых школ, две гимназии и даже публичная библиотека в Ташкенте. Однако после правления Кауфмана развитие Туркестана утратило первоначальный импульс, и он превратился в одну из самых депрессивных окраин необъятной империи. Виновато в том было, прежде всего, колониальное чиновничество, которое быстро привыкло к вседозволенности и погрязло в коррупции. В 1916 году депутат Государственной думы князь Мансырев, проработавший несколько лет в Туркестане, рассказывал депутатам: "Я на месте чиновничества тамошнего застал касту, касту, отдаленную как от русского чиновничества, так и от местного населения и даже от пришлых чиновников... самодовлеющую и самодовольную, которая смотрела на себя как на настоящих и единственных хозяев в крае, перед коими край должен трепетать и воздавать почести и мзду. Взяточничество развито было да архипределов, и под всяким благовидным или неблаговидным предлогом, натурой или деньгами, оно всюду и везде практиковалось как необходимое подспорье к получаемому содержанию и зачастую превышая его... Наряду с этим признаком хорошего административного тона считалось постоянное крайнее отчуждение от местного населения... взгляд на туземное население как на низшую расу, не способную ни мыслить, ни чувствовать". В частности, по словам князя, при приближении русского чиновника к базару дорогу перед ним расчищали конные "джигиты", раздававшие направо и налево удары ногайкой, "не разбирая, по чему эта ногайка попадет".
       Центральное правительство надеялось поднять экономику края с помощью русских переселенцев, но проблем от колонистов часто было больше, чем пользы. Во-первых, в роли колонистов часто оказывались деклассированные элементы, уверовавшие в то, что "Ташкент — город хлебный". В 1907 году ферганский военный губернатор отмечал, что "вместе с переселенцами-хлеборобами набрело много разных неудачников, как то: выгнанные из полицейской службы, бывшие лесные объездчики и запасные нижние чины, совершенно отвыкшие от земледельческого труда". В 1911 году на заседании совета при генерал-губернаторе говорилось, что "русские переселенцы... страдают вследствие неудовлетворенности своим положением особым пристрастием к вину. С этим недостатком они не могут быть успешными колонизаторами края, населенного туземным трудолюбивым населением, часто с презрением относящимся к обессилившему от пьянства русскому населению". Во-вторых, колонистов нужно было где-то селить, для чего приходилось изымать земли у местных уроженцев, что только накаляло обстановку.
       Естественно, край при всей его внешней покорности бурлил и порой взрывался восстаниями. Не превратился Туркестан и в Клондайк для российского купечества, которому не хватало для его освоения предприимчивости и капиталов. Хотя туркестанский хлопок был существенным подспорьем для отечественной легкой промышленности, в целом экономический эффект от колонизации Средней Азии был ниже ожидавшегося. Впрочем, в этом Россия была не одинока, ведь Франция тоже тщетно ждала пополнения казны в связи с покорением Сахары.
       К 1917 году инородческие окраины, включая Кавказ и Туркестан, доставляли правительству немало головной боли. Когда же власть сменилась на большевистскую, окраины эти и вовсе обособились и вернулись в лоно семьи народов уже в качестве республик с набором прав "вплоть до отделения". Тем самым Советская Россия предвосхитила общемировую тенденцию колониализма. Так, Португалия в 1930 году объявила, что ее колонии отныне являются обычными провинциями, а Франция до последнего утверждала, что Алжир вовсе не колония, а совокупность французских департаментов на другом берегу Средиземного моря.
       Таким образом, Россия, вопреки расхожему мнению, долгие века своей имперской экспансии шла в ногу с державами Запада. Не свернула она с этого пути и после самороспуска СССР, ведь у Британии до сих пор есть свое Содружество, а у Франции — свое "ближнее зарубежье" на Африканском континенте.
АНДРЕЙ СЕРГЕЕВ