"Мария" (Maria, 2005 ****) Абеля Феррары — самый странный, отрывистый, замкнутый в себе фильм минувшего киносезона, возмутивший поклонников короля арт-трэша. Режиссера обвинили чуть ли не в сенильности, увидели в "Марии" то ли помутнение рассудка, то ли лицемерную попытку искупить свои прежние, "грязные" фильмы евангельской проповедью. Действительно, это первый фильм Феррары, где не убивают, не занимаются оральным сексом, не нюхают кокаин и не курят крэк. Но при этом забывается, что фильмы Феррары, какие бы низменные страсти в них ни бушевали, всегда говорили о поисках бога через разрушение и саморазрушение. "Плохому лейтенанту" (1992), скопищу всех пороков, даже являлся в кокаиновом бреду Христос, посылавший героя куда подальше. В "Марии" Феррара просто отделил богоискательство от иных линий своего кино, не пожертвовав ни режиссерской манерой, ни жестокостью чувств. Только тем, что современная церковь стала частью массовой культуры, можно объяснить то, что клерикалы накинулись на невинный, но разрекламированный "Код да Винчи" и обошли своим гневом еретическую, но предназначенную интеллектуалам "Марию". В первых же кадрах появляются Христос (Мэтью Модин) и запуганная, почти аутичная Мария Магдалина (Жюльетт Бинош), разыгрывается Тайная Вечеря. Вскоре оказывается, что это кадры из фильма, который снял честолюбец-режиссер, сам же Христа и сыгравший, поскольку "лучше актера было не найти". Обращение к Евангелию меняет жизнь всех, кто к фильму причастен, причем нельзя сказать, что они, например, "приходят к богу" или что эти перемены исключительно благолепны. Как раз благолепия от Феррары не дождаться. Вера для него — непредсказуемая, темная, мощная сила, вторгающаяся в жизнь. Она провоцирует агрессию фанатиков, и христианских, и иудейских. Актриса сходит с ума, отождествив себя с Магдалиной, и бродит, похожая на юродивую, по улицам Иерусалима, сотрясаемого взрывами бомб. Расчетливый ведущий модного телевизионного ток-шоу (Форест Уайтэйкер), наверное, впервые в жизни взывает к богу, когда у его жены рождается больной ребенок. И далеко не факт, что бог услышит его призыв. А режиссер, упорно идущий до конца в своей мегаломании, забаррикадировавшись от полиции в будке киномеханика, крутит фильм в пустом зале, откуда в страхе перед заложенной бомбой бежали зрители. И снял этот момент Феррара так, как он обычно снимал гибель своих героев от пуль или наркотиков. Вообще, "Мария" удивительно напоминает другой фильм Феррары, "Затмение" (1997), где тоже играл Мэтью Модин и тоже шла речь о съемках фильма, тоже разрушающего судьбы тех, кто нему причастен. Только там речь шла не о евангельском, а о порнографическом фильме. "Три лица страха" (I tre volti della paura, 1963 **) Марио Бава и Сальваторе Биллитетери — фильм ужасов, который вряд ли сможет напугать современного зрителя, но необычайно интересен с исторической точки зрения. Марио Бава (1914-1980) — создатель итальянской школы киноужасов, учитель великого Дарио Ардженто. А в фильме снялся Борис Карлофф, первый Франкенштейн, впавший к началу 1960-х годов в такое ничтожество, что снимался у итальянских режиссеров, считавшихся тогда ремесленниками низшего разбора (теперь-то того же Баву признали чуть ли не гением!). В прологе Карлофф — массовик-затейник, завывающий: вы сейчас увидите такие ужасы, такие ужасы. А в центральной из трех новелл фильма появляется в нелепом гриме старика, возвращения которого из деловой поездки с трепетом ожидают в семейном замке чада и домочадцы: сердце-вещун подсказывает им, что его покусали вампиры. И правда, вернувшись из командировки, дедушка первым делом гордо выкладывает на стол отрезанную голову какого-то разбойника, которого он поборол, потом заявляет, что голоден, и с интересом поглядывает на своего внучка. Естественно, к финалу он перекусает всю дружную семью к чертовой матери. Две другие новеллы гораздо интереснее, поскольку в них речь идет о вторжении непознанного в фешенебельную римскую реальность. В одной из них героиня (Мишель Мерсье) мечется по своему особняку, получая телефонные звонки: некто обещает искромсать ее нежное тело, демонстрируя при этом странное знание всех ее передвижений. Пожалуй, именно этот миниатюрный giallo, как в Италии называют бульварные романы и фильмы о маньяках, в определенной степени предвещает страх Ардженто перед гулкими, пустынными палаццо. В третьей новелле медсестра опрометчиво похищает перстень с пальца старой ведьмы, испустившей дух во время спиритического сеанса, так и не выйдя из медиумического транса. При желании здесь можно усмотреть предчувствие единственного фильма о ведьмах, который снимет Ардженто, барочного "Ада" (1979).