гастроли драма
В Москве в рамках своего специального проекта фестиваль NET (Новый европейский театр) при поддержке рижского банка AB.LV и компании Snow Queen представил спектакль "Лед" Нового рижского театра в постановке Алвиса Херманиса. Рассказывает ВАЛЕНТИН Ъ-ПЕПЕЛЯЕВ.
Можно сказать, что театральный роман у Владимира Сорокина до последнего времени не хотел складываться. Было несколько не совсем удачных постановок, авторы которых не проникали в метафизическую суть сорокинских сочинений, а прыгали по вершкам, играли в голую и не подкрепленную никакой концепцией провокацию. В конце концов, просто смачно били в зрительный зал матерком, к которому у Сорокина безусловно есть вкус. Но театрального смысла и внутреннего созвучия автору в этих работах обычно не возникало. Даже громоздкие и неврастеничные киноопыты по сорокинским сценариям "Москва", "Копейка" или "4" выглядели гораздо убедительнее театра. Сорокина, видимо, должен был поставить именно иностранец.
Латвийский режиссер Алвис Херманис попытался заговорить с Сорокиным сердцем. Его "коллективное чтение" (так обозначен театром жанр спектакля) романа "Лед" — многослойное, как и литературный первоисточник, действо, полное эмоциональных взрывов. Впрочем, первое потрясение публика получала еще по дороге на спектакль. Окружение Якут-галереи, где показывали "Лед" (бомжи с Курского вокзала, пустынные заводские цеха вокруг и заброшенные помещения бывшего советского завода), стало для сорокинского эпоса с его вечной тоской по большой советской форме лучшим обрамлением. Фактически спектакль уже начинался в тот момент, когда зритель входил в заводскую проходную.
В первой части режиссер бодро и нервно следует во всем букве романа, дотошно повторяет все лексические обороты и нарочитые шероховатости сорокинского новояза и вовлекает зрителя в динамичный экшн повествования под меланхоличные напевы Виктора Цоя. Взяв в руки латышское издание книги "Лед", актеры рассаживаются по кругу и разыгрывают сцены под беспристрастное чтение вслух. В их распоряжении только столы, стулья, пластиковая бутылка, изображающая ледяной молот, прозрачная ванна, в которой героям по очереди снятся самые лучшие сны, да бутылка полусладкого. Время до антракта так и проходит — в калейдоскопе мелких событийных вспышек.
Сорокин всегда был мастак на изображение новой русской жизни. Но его жирные масляные краски на страницах часто растекаются во что-то бесформенное и пугающее. Многие свои произведения он заканчивал приемом деконструкции, как, скажем, поток бессвязных букв в "Норме". У Херманиса все наоборот: спектакль по ходу действия только набирает эмоциональную силу, проявляется как на фотопленке, чтобы в финале привести зрителей к настоящему потрясению. Так что постановка лишена того сорокинского вируса, который, проникая в произведение, разрушает его.
Чтобы пробудить зрительскую фантазию в условиях минимализма сценического действия, зрителям на протяжении всего трехчасового спектакля раздают альбомы. Сначала — с фотографиями, где перипетии романа воспроизводятся с нарочитой дотошностью, вызывающей добрую усмешку: то, что на сцене обозначено лишь легким условным движением, касается ли дело полового акта или пыток в закутках НКВД, в цветных фотографиях оживает со всей балаганной яркостью. Потом публика получает черно-белые эротические комиксы о приключениях героини в фашистском плену и потертые ностальгические альбомы старых семейных фотографий.
В другой интерпретации "Лед" наверняка так и остался бы не слишком остроумной и в меру провокационной иллюстрацией. Однако во второй части, где, казалось бы, есть все предпосылки для того, чтобы еще больше обозначить условность всего происходящего, Херманис неожиданно для зрителей выводит сорокинскую антиутопию совершенно в иную плоскость — кстати, под песню Бориса Гребенщикова "Плоскость". Вдруг вся история о ледяных братьях, поисках мировой гармонии и переделке земного мироздания начинает обретать совершенно иное звучание. Жесткий круг сцены и промышленные интерьеры галереи Якута, где игрался спектакль, начали складываться в единую и редкую по своей монолитности симфонию о сущности любви и человеческом одиночестве. В ней уже практически не осталось места ни иронии, ни стебу, хотя сам же Сорокин заканчивает роман почти издевательскими отзывами вымышленных персонажей из фокус-группы о самой системе "Лед".
Жесткая, механистичная, близкая по своей холодной эмоциональности немцу Томасу Остермайеру режиссура Херманиса, до поры детально следующего букве сорокинского романа, создает в конце концов свой отдельный, сотканный из внутренних магнитных бурь мир. Точно по секундомеру актеры жадно едят лимон — так, что в воздухе повисает призывный и предельно концентрированный запах фрукта, надевают коньки и танцуют на них медленные танцы под "Бесконечность" Земфиры, жадно слизывают друг с друга гранатовый сок, лупят пластиковой бутылкой, заменяющей ледяной молот, по полу, надувают белые бумажные пакеты, а в финале точат те самые коньки на станках. Забавно, что некоторые актеры всячески демонстрируют свою эмоциональную невовлеченность в происходящее. Они то и дело поглядывают в зал, подмигивают зрителям, а одну из сцен коллективного транса кто-то заканчивает фразой: "Ну хватит уже, хватит".
Возможно ли такое самоотречение и единство — актеры по ходу спектакля, в сущности, превращаются в одно биологическое тело — в какой-нибудь российской труппе, остается вопросом. Но очевидно, что для работы с такими текстами нужна дистанция — нравственная отстраненность или хотя бы нордический темперамент.