музей дата
В австрийском Зальцбурге открылась самая необычная выставка моцартовского сезона. Культовый американский режиссер и художник Роберт Уилсон вторгся в пространство Дома-музея композитора. Результаты уилсоновских действий изучал специально для Ъ АЛЕКСЕЙ Ъ-МОКРОУСОВ.
Дом-музей Моцарта принадлежит к числу самых привлекательных, хотя и не самых обаятельных туристических достопримечательностей Зальцбурга. Не посетить его нельзя, прийти сюда второй раз практически невозможно. Дом на Гетрайдегассе, где Моцарт родился, с его унылой экспозицией и бедными витринами, долгие годы мог решительно претендовать на звание самого скучного музея в городе.
В этом году ситуация изменилась радикально. К 250-летию своего главного героя Зальцбург приготовил интеллектуальную засаду: в дом Моцарта пустили известного эстета и хулигана Роберта Уилсона. В его власти оказалась святая святых — третий этаж с основной экспозицией. Формально Уилсону предложили сделать инсталляцию. В итоге режиссер развернулся во всю свою недюжинную силу, сконцентрировав в восьми комнатах весь набор талантов — и оформителя, и мастера по свету, и, конечно же, драматического постановщика, склонного и к философской сентенции, и к сентиментальному жесту.
Роберт Уилсон — специалист по Моцарту: его постановка "Волшебной флейты" в парижской Опере 90-х годов прошлого века признана уже хрестоматийной и даже оказалась процитирована в четырехминутном попурри "Флейты", представленном в этом году в венском Доме Моцарта (Ъ писал об этом 26 февраля). В музее Зальцбурга режиссер поставил, быть может, самую статичную оперу в своей жизни — красивую, минималистичную и до невозможности обаятельную. А публика сама решает, сколько будет длиться на этот раз его опус (режиссер известен пристрастием к статичным сценам). Надоело — хлопнул дверью и ушел. Но надоедает не всем и не сразу.
Ощущение театральности происходящего возникает в первой же сцене, разворачивающейся в первом музейном зале. В колыбельке у входа под синей неоновой лампой лежит крохотный Вольфганг Амадей — крохотный, но уже в красном камзольчике, паричке и с тем рассеянно-мудрым выражением лица, которым отмечены его портреты. На стенах все оставлено как и прежде, и в следующих залах вторжение Уилсона тоже скорее концептуально, нежели тотально. Огромные, со спинкой в метр семьдесят стулья между семейных портретов, а по соседству голубые гуси-лебеди прорезают выставочное пространство. Зачем, куда они летят? Сам господин Уилсон уходит от ответа на этот вопрос, предлагая ему же и объяснить значение происходящего. Это не похоже на педагогическую уловку метра. Вся выставка производит впечатление интуитивного жеста, где ассоциации важнее аналитической формулы. Перед нами не речь исследователя, способного написать интересную биографию в тысячу страниц, но высказывание художника, оперирующего единственным оружием — образом, способным сжать иные тома до ячменного зерна.
"То, что мы видим, помогает лучше слышать, то, что мы слышим, помогает лучше видеть" — исходя из этой формулы, Уилсон концентрируется в одном из залов на самых важных экспонатах дома-музея. Например, на детской скрипке Моцарта. Поместив ее в небольшую нишу огромной стены, Уилсон словно помогает публике понять подлинное величие небольшого экспоната, обычно затерянного среди других вещей. Такая же участь уготована и перламутровой пуговице от жакета Моцарта, и его перстню, шкатулке и пряди волос композитора, помещенных в медальон (волосы, впрочем, может и не его, но изучать их подробно не стали, а то вот недавно исследовали фамильный склеп Моцартов в Зальцбурге — анализ ДНК показал, что там никто друг другу не родственник).
Есть в залах и фигуры с инструментами. Фигуры должны вроде бы двигаться, но они "капут!", объясняет смотритель-японец, и его понимаешь без переводчика. А вот музыки из почтения к ней оказывается на удивление мало. Все больше шумов и звуков, шума прибоя и криков чаек, сквозь которые прорываются виолончель и клавикорды, словно призванные напоминать о том соре, из которого рождаются гармонии. В целом же царит установка на тишину, что в музее композитора выглядит единственно верным ходом. В конце концов, заяц в стеклянной нише среди фруктов и бабочек, помещенный по соседству со скрипкой, и он оказывается уместным созданием, не вызывающим вопроса о своем предназначении. Тоже ведь — дитя природы.
Не менее эффектен и зал, посвященный театральным пристрастиям Моцарта: выдержанная в черных тонах комната, где царит полумрак, контрастирует с ослепительным светом снаружи. К свету ведут две двери, открываемые манекенами в белых одеждах XVIII века. В комнате фальшивые окна. Уилсон понастроил таких на выставке немало, словно намекая — вот оно, ваше окно в мир.
После этого уже не удивляешься залу, где представлены гравюры с видами Зальцбурга. Когда я посещал выставку, рабочие как раз перевешивали гравюры вверх ногами: дескать, жизнь и искусство, как они связаны и что в чем отражается, логикой не понять.
Не знаю, висели ли до этого гравюры неправильно или подобная перевеска является частью инсталляции. В любом случае происходящее выглядело на редкость концептуально. В ситуации, когда юбилей Моцарта грозит свести с ума самых верных меломанов, когда целые земли в Австрии объявляют себя "No Mozart Zone" (такое движение возникло в Штайермарке), лишь такие проникновенные высказывания, как инсталляция Уилсона, способны сохранять непафосность интонации. А без нее Моцарт скорее мертв, чем жив.