В центре современного искусства М`АРС открылась выставка "Портрет лица", подготовленная М`АРСом совместно с Галереей Марата Гельмана. Многоликости современного российского искусства изумлялась ИРИНА Ъ-КУЛИК.
В экспозиции, составленной из всего того, что в российском искусстве 1990-2000-х годов (с вкраплениями 1970-1980-х) более или менее соответствует классическому жанру портрета, интересны отнюдь не только хиты и шедевры признанных мастеров (хотя в таковых недостатка нет), но и снайперски подобранные работы начинающих или полузабытых авторов. "Портрет лица" воспринимается как выставка еще и социологическая: она рассказывает не о трансформациях классического жанра, но о восприятии личности в нынешней российской культуре. Даже в международном контексте, где, как отдают себе отчет сами авторы выставки, "портрет скорее мертв, чем жив", русское лицо выглядит на редкость неуловимым.
Чуть ли не большинство работ на выставке являются скорее портретами портретов, нежели изображениями "физических лиц". Не обошлось без всевозможных Джоконд — этого самого портретируемого портрета в истории мирового искусства: например, распечатанная с экрана компьютера пиксельная "Мона Лиза" Георгия Пузенкова и нарочито рукодельная "Джоконда" Никиты Гашунина, выложенная, как из чешуи, из монет и разноцветных циферблатов. Лицо-цитату и лицо-брэнд демонстрируют и большинство работ, которые так или иначе можно приписать к поп- или соц-артной традиции: классический "Сталин и Монро" Леонида Сокова или новейшие работы Георгия Острецова, живописующие "Дочь советской Киргизии" или "Девочку с персиками" под знаменами придуманного художником мифического "Нового правительства", скрывающего свои лица под латексными масками. Здесь и знаменитый поцелуй Брежнева и Хонеккера, который Дмитрий Врубель некогда нарисовал на Берлинской стене, и его же новейший "Шнур". "Забытые лица 1990-х" Петра Быстрова — Анатолий Кашпировский и Богдан Титомир, Барри Алибасов и Александр Невзоров — оказываются всего лишь картинкой с телеэкрана, перерисованной детской рукой.
Художники сомневаются в том, что лицо может быть удостоверением личности и тогда, когда речь идет не о медийных имиджах, но о таких же, как мы, "людях с улицы". Лицо превращается в слепое пятно, как неразличимые семейные фотографии, ставшие узором на стене, на картине классика Михаила Рогинского или сведенные к почти абстрактным штрихам физиономии, которые молодая художница Александра Галкина создает при помощи трафаретов. Распадается на фрагменты, как в произведении группы АЕС: абстрактной композиции из сфотографированных крупным планом кусочков кожи, в которых уже почти нельзя опознать щеки или лоб. Сводится к гиньольному нутру, как в утыканных всяческими посторонними предметами резиновых мозгах группы "Фенсо". Прячется за чадрой, как в работе Айдан Салаховой "Спящая красавица". Или, как у Алексея Каллимы, оказывается изображением на зеркале, в котором зритель видит не столько образы художника, сколько собственное отражение.
И даже автопортрет, в современном западном искусстве бывший, по сути, последним неопровержимым изображением личности, у русских художников оказывается нарочито сомнительным. Это может быть автопортрет в образе другого, как у Владислава Мамышева-Монро, представленного в образах Чарли Чаплина и его подруги — слепой цветочницы, или как у Юрия Альберта с его стилизованным под Энди Уорхола "Автопортретом в образе другого художника". Художник запечатлевает не столько свой истинный облик, сколько происходящие с ним трансформации, как Александр Юликов, в 1970-е годы снявший два совершенно непохожих автопортрета — с длинными волосами и с обритой наголо головой, или Аристарх Чернышев и Владислав Ефимов, подвергшие свои фотографии компьютерному морфингу. Похоже, что для участников выставки статус художника — это почти всегда маска, а автопортрет может изображать собственное лицо автора только как "подставное". А вот "Синие носы" признались в том, что лицо художника — это, как и любое произведение искусства, продукт. Да к тому же консервированный: Александр Шабуров и Вячеслав Мизин строят рожи из-за стекла трехлитровых банок, в которых рачительные хозяйки солят огурцы.