обозреватель
О том, что выборы в Иране мало на что влияют, говорить уже как-то даже неприлично. Все решается заранее — неугодные кандидаты отсекаются, а если кто-то и сумеет пробиться, то реальных полномочий у светской власти нет. Опыт противостояния консерваторов и реформаторов в годы президентства Мохаммада Хатами об этом ясно свидетельствует. Его итог: в избранном в прошлом году парламенте реформаторов не осталось, хотя в предыдущем у них было большинство, сам президент ничего реформаторского, по сути, так и не совершил, а среди нынешних кандидатов в президенты если и затесались какие-то идеалисты-реформаторы, шансов у них никаких.
Впрочем, опыт президентства Мохаммада Хатами говорит и о другом. Например, так ли правомерно делить иранскую политическую элиту на консерваторов и реформаторов? Да, консерваторы — безусловно, консерваторы, и все их действия говорят об этом. А "реформаторы"? Долгое время президенту Хатами удавалось поддерживать имидж реформатора в глазах и Запада, и собственного народа: мол, я-то всей душой готов открыться всем новым и прогрессивным веяниям, да, видите, аятоллы не позволяют. Но в конце концов истинные реформаторы президента Хатами раскусили, доказательством чему может служить рекордно низкая явка на прошлогодние парламентские выборы. У реформаторов пока нет яркого харизматического лидера, но стремление к обновлению в обществе зреет.
И тот факт, что реформаторы разочаровались в существующей системе псевдовыборов, грозит очень серьезными последствиями. Он с очевидностью свидетельствует, что значительная часть общества созрела для того, чтобы решить проблему власти за пределами избирательных участков. У действующей власти есть два варианта поведения. Один — найти очередную подставную фигуру типа Мохаммада Хатами и продолжить игру в "злого аятоллу" и "доброго президента". Но таких фигур не видно: реформаторы от подобных игр отказались, а наиболее вероятный кандидат в президенты Али Акбар Хашеми-Рафсанджани, заслуживший было в начале 90-х славу если не реформатора, то прагматика, в последующие годы проводил слишком жесткую линию, чтобы в очередной раз поменять маску. Так что второй вариант поведения нынешний власти — закрутить гайки, привести к власти откровенного радикального консерватора, спровоцировать войну, а война, как известно, во все времена вызывала небывалое национальное единение.
Впрочем, опыт ряда соседних стран говорит, что приход к власти "ястребов" необязательно приводит к военным конфликтам. Наоборот, "ястребы" парадоксальным образом порой оказываются более готовыми на компромиссы. Израильский "ястреб" Менахем Бегин вернул Египту Синай, нынешний — Ариэль Шарон — уходит из Газы. Король Фахд, прежде чем пригласить в страну американских военных, провозгласил себя не просто королем Саудовской Аравии, а "хранителем двух главных святынь ислама — Мекки и Медины". А более умеренный президент Египта Анвар Садат после Кемп-Дэвида не прожил и двух лет. Так что приход к власти консерватора еще ни о чем не говорит. Важно, в какую игру он сыграет после этого.