Рекламаwww.kommersant.ru/ad

«Почва только для одной партии»

Какие последствия принес российским крестьянам XVII съезд ВКП(б)
Русская революция завершилась зимой 1934 года. XVII съезд ВКП(б), работавший в Москве с 26 января по 10 февраля, стал одним из самых важных событий в долгой истории большевистских форумов. Закончилась бурная эпоха глубоких кризисов и острых потрясений, продолжавшаяся семнадцать лет.
Оплата одного трудодня в денежном эквиваленте колебалась от 27 коп. в 1933 году до 1 руб. 09 коп. в 1938 году

Оплата одного трудодня в денежном эквиваленте колебалась от 27 коп. в 1933 году до 1 руб. 09 коп. в 1938 году

Фотоархив журнала «Огонёк»

Пир победителей

Эта эпоха сопровождалась тотальным разрушением традиционных российских институтов и ценностей, радикальным изменением моделей общественного устройства, катастрофическим крушением частной жизни.
«Весь ужас коммунистического рабства заключается в его "тоталитарности",— писал в парижской эмиграции Георгий Федотов.— Насилие над душой и бытом человека, творившееся в его семье, в его углу… мучительнее всякой нищеты и политического бесправия».
Путем жестокого насилия ленинцы-сталинцы овладели ресурсами и средствами производства, хозяйством и трудом населения. Для полноты социального эксперимента по созданию новой общности партии оставалось добиться полного контроля над распределением благ, личным поведением и духовным миром.
Революция пришла в Россию в образе стихийного бунта мобилизованных крестьян, вспыхнувшего в запасных батальонах петроградского гарнизона 27 февраля 1917 года. Вряд ли в тот момент столичные «запасные» представляли себе, что слепое разнуздание солдатской воли в конечном итоге приведет к пятилетней гражданской войне и установлению однопартийной диктатуры, формированию всероссийской системы принудительного труда и господству в пореволюционном обществе новой привилегированной группы — номенклатуры ВКП(б), состоявшей из представителей очередной классовой иерархии, от секретарей первичных партийных организаций до членов политбюро.
«Если бы крестьяне знали, что с ними будет, то они, несомненно, не пошли бы за большевиками [в 1917–1918], потому что часть крестьян сослана, часть пошла под лед, а остальных загнали в колхоз»,— заявил 3 января 1935 года курсант 1-й батареи Киевской артиллерийской школы Ширяев на лекции по истории ВКП(б). Его поддержал однокашник Чабанов.
Обоих несдержанных курсантов арестовали особисты НКВД.
На XVII съезде руководители Коммунистической партии фактически подвели итоги русской революции.
«Колхозный строй в деревне окончательно победил и шаг за шагом добивает остатки кулачества»,— заявил член Политбюро ЦК ВКП(б) и председатель Совнаркома СССР Вячеслав Молотов. Многочисленные слушатели с восторгом аплодировали статусным докладчикам. С высокой трибуны они рапортовали аудитории об увеличении посевных площадей и валовой продукции зерновых по сравнению с 1913 и 1929 годами, отмечали численность и мощность тракторного парка, рассказывали о росте урожайности и производительности, хвалили усиление рабочей дисциплины и прочие достижения социалистических преобразований сельского хозяйства. Самолюбование и хвастовство сопровождались безудержными славословиями в адрес генерального секретаря ЦК ВКП(б). При этом на срежиссированных и подготовленных «выборах» в ЦК почти четверть делегатов с решающим голосом неожиданно проголосовали против Иосифа Сталина, убедившегося в необходимости беспощадной партийной чистки. Недаром в своем программном выступлении вождь сурово обличал мифический союз «левой» и «правой» оппозиции, которой как будто и след простыл.
Поэтому во время «ежовщины» чекисты репрессируют более половины участников XVII съезда и более двух третей кандидатов и членов нового состава ЦК.
Однако зимой 1934 года делегаты еще искренне торжествовали, считая себя победителями, не только обеспечившими досрочное выполнение первой пятилетки, но и удержавшими в крестьянской стране захваченную власть с ее номенклатурными привилегиями и правом распоряжаться многомиллиардной собственностью. Цена вопроса — гибель почти семи миллионов хлеборобов от голода в 1932–1933 годах, сотен тысяч раскулаченных и членов их семей на этапах депортаций и в спецпоселках, десятков тысяч заключенных в лагерях, тюрьмах и колониях — их не волновала. В то же время по донесениям сотрудников ОГПУ аббревиатура ВКП(б) расшифровывалась в антисталинских листовках как «Всероссийское крепостное право большевиков» (вариант: «Второе крепостное право большевиков»). Их безвестные авторы связывали насаждение колхозов с превращением свободного крестьянина в государственного батрака, обрекавшегося на принудительный труд за кусок хлеба.

«Колхозы стали зажиточными»

В 1929–1938 годах, по официальной статистике, число колхозов в СССР выросло с 57 тыс. до 242 400. В структуре населения доля горожан на 1 января 1933 года составляла лишь 23%, спустя шесть лет — 28%, поэтому колхозная система определила условия труда, быта и жизненные перспективы для абсолютного большинства советских людей. Доля коллективизированных крестьянских дворов в 1938 году превысила 93%, а оставшиеся немногие единоличники не представляли опасности для партии и не играли особой роли в производстве продовольствия.
Зимой 1935 года почти 1,5 тыс. делегатов II Всесоюзного съезда колхозников-ударников, состоявшегося в Москве, послушно приняли «Примерный устав сельскохозяйственный артели». Сталин назвал его основным законом «построения нового общества в деревне». Утверждение о «добровольном» характере артельного объединения крестьянских хозяйств сводилось на нет другим категорическим тезисом: «Колхозный путь, путь социализма — единственно правильный путь для трудящихся крестьян». Их главная обязанность теперь заключалась в том, чтобы «выполнять задания своего рабоче-крестьянского государства» и «сделать свой колхоз большевистским». При этом в соответствии со статьей 126-й Конституции СССР 1936 года ВКП(б) представляла «руководящее ядро всех организаций трудящихся, как общественных, так и государственных», включая сталинские колхозы. Они стали эффективным инструментом партийной номенклатуры по эксплуатации крестьянского труда и подавлению сельского сопротивления. Ежедневная борьба за существование семьи отнимала все силы, и крестьянам стало не до протестов.
Хозяйственная деятельность колхоза велась по строгому плану выполнения обязательств перед государством на основании бригадного метода. Полевые и специальные бригады, делившиеся на звенья, выполняли назначенные виды разных работ в зависимости от потребностей предприятия. Одна полевая бригада в среднем насчитывала от 25 до 75 колхозников. Кроме того, каждый колхоз располагал штатом служащих (председатель и члены правления, нарядчик, учетчик, нормировщик, бухгалтер, счетовод и т. д.) в несколько десятков человек, имевших одинаковые права с колхозниками на получение доходов. Выполняемая ежедневная работа оценивалась в трудоднях — условных единицах. В учетном табеле каждый выполненный трудодень зачастую изображался вертикальной чертой (палочкой), в среднем за десятичасовой день на тяжелой физической работе вырабатывались один-два трудодня, но иногда и менее того.
По окончании года, исходя из колхозных доходов, производилась оплата учтенных трудодней, зачастую натурой (зерно, сельскохозяйственные продукты и т. д.), и тогда расчет нередко приводил к драмам, так как «вознаграждение» не соответствовало затраченным усилиям. Так, например, в октябре 1939 года в Особый сектор Воронежского обкома ВКП(б) поступили сведения о том, что в колхозе имени 1-го мая Хворостянского района колхозники получили на трудодни в качестве аванса по 250 гр. и не вышли на работу, а в колхозах «Завет Ильича» и «Путь Ленина» колхозники вообще не получили ничего. Оплата одного трудодня в денежном эквиваленте колебалась от 27 коп. в 1933 году до 1 руб. 09 коп. в 1938 году.

«Много начальников, которые все пропьют»

Тяжелым оставалось налоговое бремя и бесчисленные «добровольные» подписки на государственные займы, о чем свидетельствуют письма родственников в Красную армию осени 1939-го — зимы 1939/40-го годов (стиль и орфография сохранены):
«дома у нас пока ничего хотя очень трудно но что делать хлеба пока терпимо нонче только налог большой 100 руб. и займу 100 руб. с меня и ленки, самообложение 20 руб. мясо-поставку за 40-й год тоже расплатился спасибо что ты нас, подержал, деньгами ато нам бы никакого выхода небыло ты пишеш что увас много сахару а у нас его нету, если будеш посылать свои вещи то пришли хотя кусочек и матери хотя одну рыбку ато унас и помину обних нет» (из Орловской области РСФСР).
«миша быка здали на заготовку налогу заплатили 100 ру и еще 130 руб. наверно продавать последних овец» (Из Орловской области РСФСР).
В какой-то степени крестьянина спасал приусадебный участок (в 1937 году на двор в среднем приходилось менее 0,5 га), но и он вызывал подозрения власти. Реакция следовала неизбежно. Так, например, беспартийный красноармеец-колхозник Егор Кузнецов, служивший весной 1939 года в Калининском военном округе (воинская часть № 5200), на политзанятиях, посвященных майскому постановлению пленума ЦК ВКП(б) «О мерах охраны общественных земель колхозов от разбазаривания», заявил:
«К чему это постановление, оно многих колхозников загонит в могилу. Советская власть как ни хитрит, а все же народ понемногу истощает, да зачем она нам, Советская власть. Я и без нее жил и хлеб ел, а то с этими колхозами много начальников, которые все пропьют, вот я выйду из РККА и председателю [колхоза] поставлю литр вина, мне и обеспечены будут трудодни и лучший огород. Привыкли много писать и агитировать о том, что в СССР нет эксплуатации человека человеком, а вот возьмите начальствующий состав и служащих. Все держат домработниц и нянь, жены их ничего не делают, эти домработницы работают на этих дармоедов, а не на общество и блага народа, и пользу социализма».
Нищета и полуголодное существование провоцировали мелкое воровство, благодаря чему родилась поговорка «Все вокруг колхозное, все вокруг мое». Однако специальный пункт устава гласил: «Всякое расхищение общественной колхозной и государственной собственности, вредительское отношение к имуществу и скоту, артели и машинам М[ашинно-]Т[ракторных]С[танций] — рассматривается артелью как измена общему делу и помощь врагам народа». Но применение репрессивного законодательства, включая знаменитое постановление «семь-восемь» 1932 года, не решало проблемы. Девальвация института собственности привела к тому, что кража имущества, де-факто принадлежавшего номенклатуре ВКП(б), не воспринималась вором в качестве греховного поступка.
В 1938 году авторы—составители краткого курса по истории ВКП(б) подчеркивали (1938): «Благодаря укреплению колхозного строя исчезла бедность и необеспеченность в деревне <…> Колхозы стали зажиточными». Но это было переобъяснение реальности, создание мифа, в который следовало верить трудящимся. Массовая гибель лошадей и быков во время коллективизации неизбежно создала трудности с обработкой колхозных латифундий, так как привела к падению общей тягловой силы. В 1913 году ее совокупная мощность оценивалась в 26,8 млн лошадиных сил, а 25 лет спустя — лишь в 22,3 млн. Количество лошадиных сил на гектар пашни снизилось с 317 в 1928 году до 180 в 1934-м. Шесть лет спустя после восстановления этот показатель достиг статистической отметки только в 296 лошадиных сил. Сплошная коллективизация и сокращение тягловой силы потребовали миллиардных инвестиций в сельское хозяйство, в том числе в производство сотен тысяч тракторов, комбайнов, грузовиков за счет перераспределения бюджетных средств в ущерб приоритетной индустрии. Резко возросли непроизводительные затраты и простои, расходы на подготовку обслуживающего персонала, ГСМ, комплектующие, средний и капитальный ремонт. Вместе с тем ускоренная механизация еще не гарантировала качества обработки земли, повышения доходности и рентабельности колхозов, о чем в той или иной форме храбро говорили даже отдельные делегаты XVII съезда.

«Они стремились избежать комбайна»

Эмигрант второй волны И. Ф. Скворцов, происходивший из крестьян-середняков, с детства трудившийся на земле и работавший в 1937–1941 годах агрономом-экономистом в разных районах Орловской области, так описывал проблемы, связанные с использованием техники МТС:
«Трактор — прекрасная и полезная машина, и тракторная вспашка может дать лучшую с агротехнической точки зрения проработку почвы, но на самом деле этого не было. В погоне за рекордными выработками трактористы перевыполняли нормы выработки, но качество работы было плохим. Вместо того чтобы пахать на глубину 15–16 сантиметров под зерновые культуры, на самом деле пахали на глубину 8–10 сантиметров и ненормально увеличивали ширину захвата плуга, образуя огрехи — непропашки.
Серп, коса и жатка в значительной степени были вытеснены большими комбайнами, применяющимися нерационально. Большевикам гигантомания, сверхиндустриализация, механизация сверх меры совершенно вскружили голову. Так было и с комбайнизацией. На уборку комбайнами составлялись определенные планы. Но комбайновая уборка, по опыту прежних лет, научила колхозников уму-разуму. Они знали, сколько теряют урожая, а потому стремились избежать комбайн[а] и убрать другими способами. Это категорически запрещалось. <…>
Комбайн выйдет на работу в поле в 6 часов утра, заедет, пройдет 30–40 метров и стоп — молотильный аппарат не работает — отсыревшая, во[л]глая солома навертывается на барабан, и комбайн останавливается. Много времени затрачивается, чтобы освободить барабан от навившейся и уплотнившейся соломы. Убрали с хедера (платформа с рабочими частями.— "Ъ-Наука") накопившийся хлеб, тронулись, и снова повторяется то же. Стоит комбайн до 8 часов утра. Пробуют снова на сокращенный хедер, прошли 100–200 метров, и опять стопор. Стоят до 9 часов, опять пробуют — комбайн проходит 200–300 метров, и опять повторяется прежнее. И лишь с 10 часов с наименьшими тормозами комбайн начинает работать, но с остановками для очисток. Сделано мало и очень мало, а люди измучились и кроют "матом" свою незадачу. И с 11-ти часов начинается нормальная работа комбайна и [продолжается] до 7-ми часов вечера».
Вопреки теории и надеждам, ускоренная механизация не дала кардинального роста урожайности в СССР в 1930-е годы. Если в 1929 году с гектара собрали 7,47 центнера зерновых, то в 1935-м, с учетом неизбежных приписок,— 7,42; в 1937-м — 9,17; в 1939-м — 7,47. Хуже выглядели показатели на душу населения. Если в 1913/14 годах сбор хлебов составил 4,9 центнера, то в 1928/29 — 4; в 1930/31 — 4,4; в 1932/33 — 3,4; в 1934/35 — 3,8; в 1936/37 — 3,2; в 1938/39 — 3,7.
Однако введение и укрепление нового «крепостного права» преследовало в первую очередь не экономические, а политические цели. «В СССР имеется почва только для одной партии — Коммунистической партии»,— заявил Сталин, выступая 25 ноября 1936 года на чрезвычайном VIII Всесоюзном съезде Советов. Колхозная система служила для нее необходимой основой накануне самой тяжелой и кровопролитной войны в отечественной истории.
Кирилл Александров, кандидат исторических наук

Журнал "Коммерсантъ Наука" №3

от 24.02.2022, стр. 30