Дело слова

В Москве на 83-м году жизни от последствий коронавируса умер искусствовед, куратор и критик Виталий Пацюков. Он, может быть, лучше всех в России понимал современное искусство и щедро делился этим пониманием со всеми.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

В последние годы Виталий Пацюков, глава отдела междисциплинарных программ ГЦСИ (так за неимением лучшего названия обозначалась специальная должность — придумывать проекты, где были бы и кино, и музыка, и поэзия, и театр, и наука, потому что все это давно перемешалось в современном искусстве), часто делал выставки о звуке, о голосе. И когда в трубке раздавался его голос, невозможно было не поражаться, как молодо он звучит. Голос медленно стареет, утверждают ученые, но дело было не столько в звучании, сколько в том, что сказанное выдавало в говорящем молодого, веселого и азартного, любопытного до всего нового в художественных мирах и по-юношески открытого, доброжелательного человека.

Кто еще из людей его поколения смог бы так искренно увлечься искусством Юлии Цветковой — не проникнуться сочувствием к преследуемой за свои взгляды активистке, а увидеть в ней художницу, отчаянно взыскующую подлинности и правды, чтобы вышла та замечательная выставка «Личное?», какую Виталий Пацюков открывал этим летом на «Фабрике».

И, конечно, немногие сегодня — и в его, и в других поколениях — взялись бы за выставку художницы, находящейся под судом и следствием.

Когда пришло печальное известие, фейсбучная лента заполнилась словами соболезнования и фотографиями, где ушедшего можно было увидеть среди его ровесников на каких-то доисторических квартирных выставках и ранних акциях «Коллективных действий» и среди совсем молодых художников. Оказалось, что он, друг и многолетний собеседник Ильи Кабакова, Эрика Булатова, Вагрича Бахчаняна и Андрея Монастырского, умел найти такие важные слова для тех, кто был на полвека младше его, что они и сейчас об этом вспоминают. После него осталось множество изысканных интеллектуальных выставок, множество тонких, одновременно поэтических и аналитических текстов и, увы, множество незавершенных планов. Но остались и слова, произнесенные для конкретного художника, с глазу на глаз, и они, как выясняется, продолжают жить и работать.

Может быть, это был талант, воспитанный в особых условиях неофициальной культуры, когда слово, оброненное на квартирной выставке или кухонной дискуссии, становилось для художника единственным словом художественной критики.

Может быть, это было профессиональное кредо: он, не имевший искусствоведческого диплома, но работавший как целый академический институт истории искусства, хорошо знал, что его профессия, точнее призвание, состоит в том, чтобы думать об искусстве и уметь облечь свои мысли в слова, за которые предстоит отвечать.

Отвечать приходилось, например, когда его, одного из немногих московских искусствоведов, рисковавшего печататься в тамиздатском журнале «А-Я», таскали в КГБ и требовали отречься от этой подрывающей устои застоя деятельности. Он, опять же один из немногих авторов «А-Я», отрекаться отказывался, рискуя не только своей тогдашней работой начальника изоотдела в Доме народного творчества, но и, вполне возможно, свободой.

Круг московских концептуалистов, чаще всего попадавших в поле зрения журнала «А-Я», стал для Виталия Пацюкова главным искусствоведческим университетом — там он выучился смотреть на искусство глазом художника, а такой взгляд среди прочего предполагает известное бесстрашие.

Воспитанный московским концептуальным кругом, взгляд этот был, однако, совершенно чужд какой-либо партийной ограниченности — Виталий Пацюков мог сделать изумительную выставку, посвященную Джону Кейджу и его восприятию в России, мог устраивать «пригов-фесты», воскрешая хулиганско-артистический дух своего близкого друга, а мог смешать в одной экспозиции работы художника-самоучки Василия Романенкова и художника-священника Сергея Резникова, демонстрируя разные модусы говорения о духовном в искусстве.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Может быть, одной из лучших его выставок стала «КиноФотоЛюдогусь. Маяковский и мировой художественный авангард», показанная в 2013 году в ГЦСИ: с «ассенизатора и водовоза», отправляющегося в заграничные вояжи, на ходу облезал весь советско-хрестоматийный лак, он превращался в фигуру, говорящую на одном языке с дада, сюрреализмом, Пикассо и мексиканскими муралистами, и тем острее было предчувствие финала, ждущего его по возвращении на родину, в пространство сгущающейся несвободы.

Сделанная на богатом историческом материале, но с комментариями современных художников, та выставка казалась (авто)портретом российского интеллектуала накануне событий 2014 года и последующих годов, суммой его тревог и предвидений. Впрочем, Виталию Пацюкову не было свойственно трагическое мировосприятие — он, не раз битый жизнью, но бесконечно остроумный, мудрый, светлый и легкий человек, воспринимал бытие в искусстве как счастье и праздник. С его уходом праздника в нашей жизни станет меньше.

Анна Толстова