Самый старый музыкальный форум мира — Мюнхенский оперный фестиваль, ежегодно проводящийся силами Баварской государственной оперы, обычно привлекает меломанов виртуозными постановками барочных опер и великолепными интерпретациями Вагнера. Однако в этом году главную интригу фестивальной афиши составили оперы ХХ века — "Пеллеас и Мелизанда" Клода Дебюсси и "Поругание Лукреции" Бенджамина Бриттена. Из Мюнхена специально для Ъ — МИХАИЛ Ъ-ФИХТЕНГОЛЬЦ.
Смена приоритетов в репертуарном раскладе фестиваля произошла непреднамеренно. Не то чтобы этим летом Баварская опера — самый мощный оперный организм Германии — дала слабину по части вагнеровского эпоса, просто обстоятельства для поклонников творчества немецкого гения складывались не слишком удачно: в списке исполнителей не оказалось главной вагнеровской дивы континента Вальтрауд Майер (до следующего сезона она решила вообще не выходить на оперную сцену); много неприятного шума наделала история с исполнителем главной партии в "Тангейзере", когда один за другим, словно сговорившись, заболели три тенора, и четырехчасовой марафон пришлось выдерживать вокально нестабильному и быстро уставшему от непростых мизансцен Дэвида Олдена американцу Луису Джентиле. Наконец, долгожданная премьера новой постановки "Нюрнбергских мейстерзингеров" (режиссура Томаса Лангхоффа) так и не убедила критиков в том, что старая, шедшая здесь десятилетиями классическая версия Августа Эвердинга нуждалась в том, чтобы отправлять ее в архив.
Не слишком повезло и так любимому здесь XVIII веку. Не так давно поставленный англичанином Найджелом Лоури и иракцем Амином Хоссейнпуром шедевр Глюка "Орфей и Эвридика" оказался едва ли не полным нулем в отношении режиссуры: битых два часа по сцене неприкаянно ходит любимица публики Весселина Казарова, тщетно пытаясь найти в созданных для нее мизансценах хоть толику драматургического смысла. Спектакль спас лишь впечатляющий вокал — как госпожи Казаровой, так и двух ее партнерш-англичанок Розмари Джошуа (Эвридика) и Деборы Йорк (Орфей) — и феерия оркестрового звучания, созданная дирижером Айвором Болтоном. Впрочем, певцы привыкли закрывать собой промахи тех людей, которые мучают их по два месяца сценическими репетициями. Так произошло и с чудесной лирической оперой Шарля Гуно "Ромео и Джульетта", где берлинский режиссер Андреас Хомоки, пытаясь хоть что-то привнести в вечный сюжет, обезобразил музыку эстетикой поп-арта с немыслимыми, режущими глаз цветами и аляповатым декором. Все это немного напоминало "Геликон-оперу" в период ее становления, но вот пели по высшему разряду: бесновавшийся от восторга зал навряд ли забудет невероятную энергетику и красивейший тембр Марчело Альвареза (Ромео) и кротость и изящное бельканто Анджелы-Марии Блази (Джульетта), а также филигранную колоратуру Анны Бонитатибус, промелькнувшей в одной из второстепенных ролей.
На этом неспокойном фоне вдруг высветился тот спектакль, за посещаемость которого в силу его "непопулярности" так беспокоились организаторы,— опера Бенджамина Бриттена "Поругание Лукреции". Британский режиссер Дебора Уорнер не стала следовать примеру своих коллег и загромождать сцену бестолковым и дорогостоящим реквизитом, развернув канонический сюжет о гордой римлянке, изнасилованной римским императором и покончившей с собой, в безликих интерьерах IKEA и сосредоточив внимание зрителя на виртуозной актерской игре и собственно музыкальной партитуре. Безупречная команда английских певцов-актеров во главе с харизматичной Сарой Коннолли (Лукреция) с первого такта угадывает непростой штрих Бриттена, говорящего с аудиторией языком обобщений и риторических вопросов и в то же время наделяющего своих героев невротичностью и саморефлексией, свойственными оперным персонажам ХХ столетия. Сильнейший ансамбль — Йен Бостридж, Сюзан Баллок, Кристофер Мальтман, Алан Хельд,— не прилагая видимых усилий, доказал, что оперное наследие Бриттена, еще недавно считавшееся уделом интеллектуалов и любителей редкостей, способно поражать воображение не меньше Верди или того же Вагнера.
Еще одному непопулярному опусу ХХ века — "Пеллеасу и Мелизанде" Дебюсси — также суждено войти в историю Баварской оперы как ярчайшее событие сезона, даже несмотря на общее неприятие ее немецкой прессой (интенданту театра Питеру Джонасу могли простить засилье англичан в Бриттене, но еще один насквозь английский спектакль был выше всякого немецкого терпения). Спектакль Ричарда Джонса, несколько лет назад сделанный для Английской национальной оперы и ныне перенесенный в Мюнхен, поражает неортодоксальным подходом к самому произведению Дебюсси, считающегося провозвестником музыкального символизма, но трактованного Джонсом в духе гораздо менее отвлеченной эстетики. Это пронзительная, щемящая драма человеческих отношений, своим внутренним содержанием перекликающаяся со сдерживаемой болью чеховских пьес, а внешним обликом — с полотнами Эдварда Мунка, за холодными красками которых кроется экспрессия и душевный надлом. Наблюдая за тонкой и точной игрой Джоан Роджерс (Мелизанда), Гарри Маги (Пеллеас) и Роберта Хейворда (Голо), понимаешь и скрытое недовольство местных акул пера, и настырный патриотизм режиссера в выборе актеров — такой филигранностью актерского и вокального изложения традиционно обладали и продолжают обладать только англичане. Героем премьеры стал и обычно существующий в тени заезжих звезд оркестр Баварской оперы, под руководством Пола Дэниелса обретший широкое дыхание и тембровое богатство своих симфонических собратьев. Сделав ставку на два непопулярных названия, интендант Питер Джонас вновь оказался в выигрыше, подняв театр над репертуарной рутиной большинства его конкурентов.