«Мне нелегко далась 6-часовая беседа в тюрьме»

90 лет назад, в 1931 году, власти неожиданно приняли решение о будущем осужденного за критику советских порядков «талантливейшего из иностранных пролетариев» анархиста Франческо Гецци. Ведь на проводившуюся на Западе громкую и крайне неприятную для СССР пропагандистскую кампанию в его поддержку, которую возглавлял знаменитый писатель Ромен Роллан, в Кремле долгое время не обращали никакого внимания. О том, что именно тогда произошло, вскоре напомнил в письме к И. В. Сталину тесно контактировавший с ОГПУ автор теории «советского анархизма» Г. Б. Сандомирский. Мы нашли и впервые публикуем этот документ.

Я отдаю себе отчет в том, что отнимать у Вас время личными заявлениями, если они не имеют общественно-политического значения,— преступление. Оправдание в том, что мой случай такое значение имеет.

Сначала о себе. Я — анархист с 1902 г. Отбыл свыше 10 л. каторги и ссылки. До 1928 г. вел ответственную работу в НКИД в СССР и заграницей, был в Генуе, Польше, работал в секр. румынской комиссии, вел переговоры с румынами. В 1928 г. оттого, что, в согласии с орграспредом ЦК (организационно-распределительный отдел ЦК ВКП(б).— «История»), нашел предложенное мне место в Мексике синекурой и, вообще, не хотел уезжать надолго заграницу, был переброшен в Госиздат, где заведовал лит.-худ. отделом. В этом году, весной, орграспредом мне предложено было место члена правления в «Интуристе» с постоянным пребыванием в Берлине. Я отказался от него и, по совету т. Халатова (председатель правления Объединения государственных книжно-журнальных издательств.— «История»), остался в ОГИЗе. Для событий, излагаемых ниже, важно запомнить этот факт моего нежелания ехать на службу заграницу.

Но все эти годы я не только «лояльный». Я еще — литератор и публицист. Я издал ряд книг по фашизму, первым занявшись в СССР его изучением. У меня ряд книг — о Генуэзской конференции (самое полное собрание документов), об Италии, о французской социал-фашистской партии (вместе с тов. Паскалем), ряд книг, посвященных истории революционного движения, и т. д.

Не будучи членом партии, я до некоторой степени вел и политическую работу. Главная ее цель — смягчение отношений между анархистами и коммунистами на Западе в целях ликвидации антисоветской кампании, исходящей из лагеря анархистов. Я знаю, как скептически относятся сами коммунисты к моей теории «советского анархизма». Что же касается непримиримых анархистов, то с 1921 г. я — объект их травли («агент Коминтерна», «коммивояжер большевиков» и т. п.). И все же работа, в к-ой я ни от кого не получал помощи, не прошла бесследно. Если Малатеста (видный итальянский анархист.— «История») ожесточенно полемизировал со мной, но все же прислушался отчасти к моей пропаганде, то Л. Фаббри, выдающийся анархистский теоретик, пользующийся большим влиянием в странах романских и Лат.Америке, признавал в печати, что «идеи С-ского заслуживают серьезного обсуждения». А ЛИБЕРТЭР (анархистский еженедельник.— «История») писал, что я — один «умудрился» изменить отношение итальянских анархистов к большевикам. Я, конечно, не мог этого сделать, итальянские анархисты — не дети, я только побудил их глубже продумать значение Октября.

В Москве моя работа — по понятным Вам причинам — не могла иметь большого применения. Отмечу лишь мою упорную борьбу с той братией (анархистами.— «История»), которая, под руководством Пальчинского, окопалась в Кропоткинском музее, использовав последний, как политическую ширму для своих темных целей. Борьбу я эту начал еще в 1925 г. Свое признание она получила спустя 5 лет. (Эту историю хорошо знает Ем. Ярославский).

В январе с. г. ко мне обратились т. т. из ОГПУ с просьбой навестить в Бутырках итальянского рабочего-анархиста Ф. Гецци, вокруг ареста к-го на Западе была поднята шумная кампания, возглавлявшаяся Ромэном Ролланом (так в тексте.— «История»). Мне нелегко далась 6-часовая беседа в тюрьме с Г. и дальнейшие перипетии этого дела. Скажу только, что этому делу я отдал немало сил и времени. Скажу еще о результатах: из Бутырок Г. был привезен ко мне, прожил у меня 3 недели, теперь работает на том же заводе, что и раньше, а в номере ЮМАНИТЭ (газета Французской компартии.— «История») от 28 июня Вы можете найти статью ВАЙЯНА КУТЮРЬЕ против грузинских меньшевиков, в к-ой он ссылается, главным образом, на беседу с Гецци, уже в Суздальской тюрьме изобличавшим их предельное падение и защищавшим соввласть.

Оказанное мне доверие, как Вы видите, не было нарушено и самый факт обращения в «советскую веру» талантливейшего и образованнейшего из иностранных пролетариев доставил мне большое удовлетворение.

Но тут я вынужден с большой горечью рассказать о том, что было проделано со мною за последние месяцы. Уверен, что Вы согласитесь с тем, что я должен протестовать против такого эксперимента надо мной, если бы я был даже обыкновенным кроликом, а не старым революционером и каторжанином, все свои силы и до, и после Октября отдававшим на дело торжества социальной революции.

Я не упомянул о том, что спорадически оказываемое мне доверие великолепно уживалось с систематическими отказами в выезде заграницу. Отказывали мне по всяким поводам и без них. Я получал бумажку из Моссовета о том, что «в разрешении на выезд Вам отказано», и мне предоставлялось уже в одиночестве размышлять о том, как это могут одному и тому же человеку предлагать посты заграницей и отказывать, когда он хлопочет о проведении отпуска заграницей, притом не прося валюты. Разгадку этой тайны я не нашел до сих пор. Однако не желая в этом году увеличивать коллекции отказов, я сначала согласовал свой отъезд с ОГПУ (секретный отдел, занимался борьбой с антисоветскими партиями, организациями, группировками и настроенными против большевиков лицами.— «История») и только после этого отправился на Петровку. Здесь я встретил жесткое отношение служащего Беришпольского, к-ый предупредил меня, что я буду «долго ходить». После этой угрозы опять сходил в секрет. отдел и там получил вновь заверение, что «все будет сделано». После этого я сообщил т. Мануильскому (секретарю исполкома Коминтерна.— «История»), что я приду к нему для переговоров, когда получу паспорт: м. б., я смогу в Испании сделать что-либо полезное?

Я и язык, и тамошнее движение отчасти знаю. Об этом же говорил и с т. т. в ГПУ. Опасаясь, что немцы могут не дать мне визы в Германию, сходил к т. КРЕСТИНСКОМУ (первому заместителю наркома иностранных дел СССР.— «История»), к-ый знает меня по подполью еще, не только по НКИД. Ник.Ник. обещал мне самолично добыть у них визу. Адмотдел (административный отдел.— «История») МОССОВЕТа заставил меня прождать на этот раз 16 дней. На 17-ый получаю знакомого типа бумажку… с отказом. Обращаюсь опять в ГПУ. Меня опять заверяют (я уже тогда собирался обратиться к Вам), что «это — результат волокиты или ошибка».

Я много ходил, тов. Сталин, много звонил, много провел времени в разных приемных (они не так легко растворялись передо мною, как тяжелые ворота в Бутырках, когда я ходил к тов. Гецци), раньше, чем обратиться к Вам. За меня хлопотали т. т. из НКИД, тов. Халатов при мне звонил ГИРИНУ (иностр. отдел Мособлисполкома), наконец, мне объяснили, что меня «зарезала» комиссия по командировкам, в к-ую мое заявление не должно было попасть, т. к. моя поездка — личная и безвалютная. После звонка т. ХАЛАТОВА т. Гирин ставит дело на пересмотр, я подаю еще заявление, плачу еще деньги. Теперь Гирин меня уверяет, что ответ будет скоро. И через 3–4 дня я получаю… новый отказ. До того, как писать Вам, я опять в ГПУ справляюсь и т. Кире (секр. отд.) неизменно отвечает мне, что с их стороны (в том числе и т. АГРАНОВА) препятствий к моему отъезду нет!

Тов. Сталин, я прошу Вас поверить, что я в 10 раз преуменьшил мои мытарства и унижения. Я ставлю перед Вами такой вопрос: отказать могут каждому, но судите сами: заслужил ли я своим прошлым и настоящим такое обращение с собою?

Всякая охота к поездке у меня, конечно, отпала и, если я все же ставлю перед Вами вопрос о паспорте, то это только потому, что я считаю себя незаслуженно дискредитированным перед т. Крестинским, т. Халатовым и перед всеми т. т., к-ым я говорил о своей поездке. Ведь, не такая уж вина, что я поверил многократно данным мне обещаниям.

Если Вы распорядитесь выдать мне паспорт для поездки на 2–3 мес. в Германию, я использую ее для обновления и освежения моей книги о фашизме (готовлю 2-е издание). Я, действительно, был советским публицистом, начавшим работу над ним. В университете труд. Востока Вашего имени я несколько лет тому назад, по предложению Агитпропа ЦК, прочел первый в СССР курс по фашизму для 400 т. т. Я не приравниваю себя к первоклассным ученым или литераторам, к-м помогают в их работе, но зато не прошу ни валюты, ни командировки. Хочу использовать для этого только мой отпуск. Не скрою, что Ваше решение будет для меня вернейшим доказательством того, насколько моя деятельность вызывает к себе доверия партии и соввласти, которым я все же не чужой человек…

(Г. Б. Сандомирский был арестован в 1934 году и в 1935 году приговорен к трем годам ИТЛ. В 1936 году заключение в лагере было заменено ссылкой в Енисейск. В 1937 году вновь арестован, приговорен к высшей мере наказания 31 марта 1938 года и расстрелян 13 августа 1938 года.

Франческо Гецци был повторно арестован в 1937 году. В 1938 году осужден на 8 лет ИТЛ. Вновь арестован в 1942 году, приговорен к высшей мере наказания 13 января 1943 года. По официальным данным, умер в заключении 3 августа 1942 года.)