Коротко

Новости

Подробно

Фото: Дамир Юсупов / Большой театр

Вопросы подпола

«Саломея» в Большом театре

Газета "Коммерсантъ" от , стр. 4

На исторической сцене Большого театра прошла первая в этом сезоне оперная премьера: «Саломею» Рихарда Штрауса поставил знаменитый немецкий режиссер Клаус Гут, а музыкальным руководителем выступил главный дирижер театра Туган Сохиев. Первую «Саломею» в новейшей истории Большого оценивает Сергей Ходнев.


Под печальное позвякивание музыкальной шкатулки маленькая белокурая девочка играет с куклой, сидя на фоне закрытого черного занавеса. Что детство девочке искорежили, понятно практически сразу: на сцену падают отломанные конечности куклы, потом ребенок яростно стучит покалеченной игрушкой об пол — и тут вступает оркестр, занавес открывается, и сириец Нарработ, глядя на девочку, поет свое: «Как прекрасна царевна Саломея сегодня вечером!»

В спектакле Клауса Гута Саломей семь — поет только одна (Асмик Григорян), остальные шесть (все в одинаковых платьицах и паричках) изображают прожитые возрасты царевны, от детского до подросткового, в которых, очевидно, нет ни одного счастливого. Действие разворачивается в холле монументального иродова дома: ни дать ни взять гостиная венского нувориша 1900-х годов; Нарработ, Паж, солдаты, Каппадокиец — все они лакеи в черных форменных сюртуках, выстроившиеся во фрунт у двух боковых стен с салфетками наготове. В глубине — полускрытая драпировкой как бы оргия: артисты миманса в черных козлиных масках с извитыми рогами сдвигают бокалы, жестикулируют, словно в рапиде, и носят на руках даму тоже в черной маске, но кошачьей. А в пандан к этому салонному сатанизму в холле стоит статуя фарнезского Геркулеса, но тоже с рогатой головой.

И нет — все это совершенно не заумь, как можно подумать. «Саломея» — копродукция Большого с Metropolitan Opera, и трудно удержаться от мысли, что режиссер это обстоятельство все время держал в голове: нью-йоркская сиятельная публика немецкую Regie всегда воспринимала, скажем мягко, с осторожностью. Как отреагирует наша общественность, оперная и особенно неоперная, тоже не всегда угадаешь, тем более что речь об исторической сцене, да к тому же и о библейском в основе своей сюжете.

В результате получили мы спектакль очень бережный, цельный, избегающий недоговоренностей, невероятно богатый в постановочном смысле, но притом старательно держащийся хороших манер. Уважение к исходному драматургическому тексту доходит до благоговения: если Ирод велит расстелить ковры — лакеи их выносят и расстилают; пожалуется на зловещий ветер — и с помощью искусного видеомэппинга (Роланд Хорват) по сцене проносится поземка; упомянет Саломея серебряное блюдо — прислуга исполняет стремительный танец с блюдами.

Все это вроде бы не без прямолинейности — так, дом Ирода весь черным-черный, и одеты все по преимуществу в черное; но когда Саломея спускается под пол, в подземную темницу — там, напротив, все белое, и даже у посаженного на цепь полунагого Иоканаана тело выбелено. А у Саломеи платьице вообще-то черное, но в темнице она его снимает — и под ним оказывается еще одно, белое; и если вы еще не поняли, что в этот момент она спустилась в свое подсознание, к образам своего злополучного детства — то вот, пожалуйте, лошадка-качалка для наглядности. Но прямолинейность эта, во-первых, непринужденная, а во-вторых — технологически оформлена так, что дух захватывает. В момент, когда царевна спускается в темницу, огромная декорация работы Этьена Плюсса бесшумно и плавно уезжает вверх, а из трюма следом (вот ничего себе там глубина!) поднимается «нижний этаж» с белой темницей, такой же громадной.

И вдобавок это на редкость музыкальный спектакль, где и мизансцены, и пластика, и видео аккуратно следуют узорам штраусовского немыслимого ковра. Партитура освоена дельно и основательно, исполинский оркестр на премьере певцов не перекрывал — хотя, с другой стороны, экстатичности, трепета, животного ужаса от трактовки Тугана Сохиева ждать было напрасно: аккуратности и красивости в ней больше, чем красочности и художественного размаха. Впрочем, даже с поправкой на это многие сцены «Саломеи» — удача именно по сочетанию атмосферы, игры и пения. Казалось бы, ничего экстравагантного не было в той размеренности, с какой подавал Иоканаана баритон Томас Майер; в характерно сделанной комичной Иродиаде Анны Марии Кьюри; в образцовом Ироде тенора Винсента Вольфштайнера — таким, на грани между комизмом и неприкрытым злом, тетрарха изображали на сцене не раз и не два. Но все слажено, все объяснено и все работает.

Неожиданной была главным образом Асмик Григорян. Певица, с сенсационным успехом исполнившая в свое время Саломею на Зальцбургском фестивале в спектакле Ромео Кастеллуччи, примерила на себя совершенно другой образ, очень конкретный: несчастную девочку-подростка, у которой осознание собственной сексуальности идет рука об руку со вспышкой бунта против грязного родительского мирка. Бунта кровавого (помимо Иоканаана, ее жертвой становится и Нарработ, которого она ненароком убивает) — и прекрасного вне всякой назидательности. В образе этом органично все: и летящий, свободный, почти лирический голос Григорян, и та солнечная наивность, с которой она рассказывает отрубленной голове Иоканаана о горькой тайне любви, и злые, капризные фразы, обращенные к отчиму царевны. Да, эта Саломея не танцует — только руководит показанной под музыку «танца семи покрывал» пантомимой: шесть «саломей» разыгрывают вместе с двойником Ирода немой мини-спектакль о подавляющей, похотливой, грубой воле «папочки»-царя. Никакого секса — только духота, злая, тягостная, но по-своему прекрасная даже в финале, когда роковая царевна, вместо того чтобы погибнуть, неспешно уходит к светящей на заднике бутафорской луне.

Опера морального беспокойства

Контекст

Клаус Гут — продолжатель традиций немецкого режиссерского театра второй половины ХХ века. В том числе и по части намеренной «актуализации» классических оперных сюжетов. Консервативных ценителей оперы в свое время шокировал мрачный зальцбургский «Дон Жуан» (2008), где смертельно раненный главный герой скитался по лесу в обществе наркомана Лепорелло. Еще больше досталось «Богеме» (2017, Парижская опера), где действие разворачивалось на космическом корабле.

Однако надо отметить, что спектакли Гута, будь то удачные или нет, никогда не являются эпатажем ради эпатажа. Злободневная общественно-политическая актуальность у него тоже не доходит до такой плакатности, как у многих его коллег. Нынешняя, первая работа режиссера в России — «Саломея» — продолжает ряд его работ, где препарируется скорее моральная и психологическая проблематика, комплексы и душевные травмы героев — как в знаменитой «Свадьбе Фигаро» (Зальцбург, 2006) или также в зальцбургской «Ифигении в Тавриде» (2000), с которой, по сути, началась мировая слава постановщика.

Первый оперный скандал ХХ века

Подробности

В основе оперы Рихарда Штрауса (1905) — написанная по-французски пьеса Оскара Уайльда (1891). Используя классический сюжет, восходящий к евангельскому рассказу о смерти Иоанна Крестителя, Уайльд дополнил историю Саломеи, дочери иудейского тетрарха Ирода Антипы, многими характерными для эстетики fin de siecle чертами: тягучая орнаментальность языка, утонченная порочность атмосферы, намеки на инцестуальность и некросадизм. Обращение композитора к скандальной пьесе многих шокировало: в нескольких столицах «Саломею» долго не выпускала на сцену цензура; в Вене, несмотря на энтузиазм работавшего в тамошней Придворной опере Густава Малера, оперу поставили только после крушения Австро-Венгерской империи. Мировая премьера оперы состоялась в 1905 году в Дрездене.

В России ХХ века постановочная история «Саломеи» небогата, но в последние годы интерес к опере заметно оживился: новые постановки выходили в театре «Новая опера» (режиссер Екатерина Одегова, 2015) и в Мариинском театре (режиссер Марат Гацалов, 2017).

Комментарии
Профиль пользователя