выставка живопись
В Третьяковской галерее проходит выставка Таганрогского художественного музея из серии "Золотая карта России". На выставке побывал корреспондент Ъ ПЕТР Ъ-СТЕПАНОВ.
В череде художественных музеев, побывавших в гостях у Третьяковской галереи, Таганрогский выглядит каким-то странно интеллигентным.
Художественные собрания русских провинциальных музеев, будучи предъявленными одно за другим, производят несколько меланхолическое впечатление однообразностью своего происхождения. У них есть две составляющие: то, что украдено из усадеб и городских домов помещиков и капиталистов, и то, что украдено из монастырей и церквей. Стандартный набор включает в себя портреты "неизвестного, художник неизвестен, конец XVIII — начало XIX века" (причем все эти неизвестные как-то похожи друг на друга, будто они родственники из одного разоренного дома), плюс иконы из разоренных иконостасов, которые показывать обычно побаиваются, потому что представители церкви смотрят на них косо.
Неприятно даже не то, что все украденное, а то, что все украли одно и то же. Какой-то в этом есть армейский привкус: как в центре, в главной Третьяковской галерее, сделали, так по всем дивизиям пытаются. А тут как-то это по-другому выглядит. Иконописи вообще нет, потому что не было в бескрайних полях Таганрога древнерусской культуры. И усадебных портретов неизвестно чьих предков тоже нет, потому что не было в этих полях усадеб. Есть совсем другой набор живописи.
Есть романтики начала XIX века — "Римский карнавал" Аполлона Мокрицкого, итальянские пейзажи Николая Чернецова и Алексея Боголюбова. Есть множество передвижников — Крамской, Маковский, Репин, Савицкий, Ге, Суриков. Есть несколько очень качественных произведений начала ХХ века — Серова, Коровина, Левитана. Есть авангард Фалька, Лентулова, Кончаловского.
Это тоже похоже на Третьяковскую галерею, но в ее, так сказать, филантропическом варианте. Как если бы она всегда пополнялась только за счет меценатских усилий Третьякова. Не музей реквизиций, а музей собирания доброго и вечного на пользу художественного просвещения граждан.
Таганрог кажется специальным собранием "хороших" устремлений русского искусства. В начале XIX века оно пыталось освоить великую итальянскую живопись — и так получился "итальянский жанр" Мокрицкого. Потом оно искало доброе, вечное и справедливое в народе — и так получились передвижники. Потом оно искало изящного и отрадного — и так вышел рубеж веков во главе с Серовым. И даже из авангарда в Таганрогский музей попал не мировой пожар конструктивистов, но интеллигентный Кончаловский, главным образом занятый прививанием русской живописи парижского европеизма.
Сначала даже не понимаешь, что это у них там произошло в Таганроге, что они совсем не похожи ни на Новгород, ни на Псков, ни на Рыбинск. Прямо чудо какое-то. Потом оказывается, что действительно чудо. Просто это город Антона Чехова, который тщательно пытался привить ему именно что воспитанный, рафинированный европеизм. Благодаря ему в городе появилась и превосходная библиотека, и художественное училище, и гимназия, и вот — художественный музей. И собирали в него, в музей, искусство интеллигентное и как бы призванное просветить народ — благородными идеями или хорошим качеством.
Так что это музей, формировавшийся не с наганом в руках, но в пенсне. И это странная ситуация. Потому что в теорию малых дел вроде как принято не верить, и для того есть все основания. Когда оказываешься в запаснике таганрогской библиотеки (здание строилось Федором Шехтелем) и обнаруживаешь неразрезанные отчеты дебатов французского парламента на французском, то думаешь, что вот ведь идеалист Чехов — слал в Таганрог книги, которые тут никто прочитать не может, и думал тем улучшить нравы. Но, оказывается, у него все получилось, по крайней мере с музеем. Это не самое богатое собрание России, но самое интеллигентное. Оно выглядит так, будто никакой революции не было, а было лишь просвещенное собирательство, пытавшееся отобрать в музей все, что в разные годы считалось в русской живописи "хорошим".