«Обычная для нашей страны история»

В Москве вспомнили жертв репрессий

В Москве в тринадцатый раз состоялась акция «Возвращение имен», организованная обществом «Мемориал». На Лубянской площади весь день зачитывали имена жертв советских репрессий — причем в этом году большинство участников акции напоминали и о тех, кого они считают современными политзаключенными. Спецкорр “Ъ” Александр Черных поговорил с девушкой, которой выпало прочесть имя репрессированного члена особой тройки НКВД, подписывавшего расстрельные списки. А потом стал свидетелем, как две незнакомые соседки по очереди случайно выяснили, что их родственники работали вместе — и были расстреляны в один год.

Акция «Мемориала» с 2007 года проходит по одному и тому же сценарию: волонтеры выдают пришедшим листок с данными жертв из списка расстрелянных — имя, возраст, профессия, дата смерти. В списке 40 тыс. москвичей. Люди встают в многочасовую очередь, только чтобы дойти до микрофона и зачитать эти несколько строк. После этого многие коротко рассказывают о репрессированных родственниках. В прошлые годы некоторые участники акции добавляли имена тех, кого они считают современными политзэками, например, осужденных по «болотному делу». Вчера практически каждый второй заканчивал призывами: «Свободу Юрию Дмитриеву», «"Московское дело" должно быть прекращено», «Позор организаторам дел "Сети" и "Нового величия"» или просто «Свободу политзаключенным».

Корреспонденту “Ъ” достался листок с именем уроженца Винницы Александра Владимировича Зайковского, 43-летнего инженера одной из лабораторий РККА. Он был арестован в 1937 году как член контрреволюционной организации, осужден 14 июня 1938 года и в тот же день расстрелян на «Коммунарке». На сайте «Мемориала» нашлась фотография из дела: измученный мужчина с воспаленными от недосыпания глазами. И больше ничего.

А вот соседка по очереди, исследовательница международного «Мемориала» Екатерина Павленко получила листок с громким именем. Про Алексея Грачева есть даже подробная страница в «Википедии» — «советский партийный и государственный деятель». И самое важное: «Входил в состав особой тройки НКВД СССР, отмечен активным участием в сталинских репрессиях». В апреле 1938 года снят с должности «как не справившийся с работой и не оправдавший доверия», арестован, 28 июля осужден и расстрелян все на той же «Коммунарке». В 1957 году реабилитирован.

«Я не склонна делить людей на палачей и жертв. Это более сложная история, а я не сторонница упрощений,— сказала “Ъ” Екатерина Павленко.— Но и списать преступления человеку из-за того, что он потом сам стал жертвой, я тоже не могу. Мне кажется, в подобных случаях нужна не реабилитация, а какая-то другая процедура. Чтобы подчеркнуть — приговор был неправосудным, но нельзя забывать об их реальных преступлениях. А если говорить совсем просто: нет, мне не будет мерзко зачитать сейчас имя члена особой тройки. Потому что он и жертва тоже».

К микрофону подошла пожилая женщина, которая зачитала не только имя с листочка, но и длинный список репрессированных родственников — начиная с расстрелянного отца и закачивая дядей, «который в 1938 году возглавлял торгпредство СССР в Японии». На последних словах ее соседка по очереди удивленно подняла голову и подошла к женщине, когда та уже уходила с площади: «Кажется, мы с вами связаны через наших родственников. Отец моего дяди тоже работал в 1938 году в Японии. И расстреляны они были в одно время». Услышавший этот разговор корреспондент “Ъ” поговорил с обеими женщинами.

Елена Хор и Маргарита Андрющенко

Елена Хор и Маргарита Андрющенко

Фото: Александр Черных / Коммерсантъ

Елена Хор и Маргарита Андрющенко

Фото: Александр Черных / Коммерсантъ

Маргарита Даниловна Андрющенко родилась в 1932 году в Москве, в семье врачей. Сестра ее мамы вышла замуж за Владимира Кочетова, который позже стал торгпредставителем СССР в Японии. Маргарита Даниловна вспоминает: когда тетя и дядя приезжали в Москву, они с мамой ходили к ним в гости в служебную квартиру «в большом доме на набережной», с балкона которого был виден Кремль. Впрочем, потом у семьи Кочетовых появится собственное жилье — в доме №5 на Каляевской улице. Квартиры в нем распределяли среди сотрудников наркоматов иностранных дел и внешней торговли. Уже через несколько лет это здание москвичи будут тихо называть «Домом вдов».

Первым арестовали отца Маргариты Даниловны — в 1937 году. «Мне было пять лет, но я все помню. Ночью свет загорелся во всей квартире, я сразу вскочила — это же необычно для ребенка. Шлепала по квартире в пижамке, никто на меня внимания не обращал. Меня возмутило, что незнакомые дяди все разбросали на письменном столе — а ведь мне говорили, что на папином столе ничего нельзя трогать. Они брали с полок книги, листали их, а потом бросали на пол. Это казалось самым странным, ведь меня учили, что книги надо ставить обратно в шкаф,— вспоминает женщина.— Бабушка в другой комнате собирала чемоданчик, и я до сих пор прекрасно помню, как она положила туда одеяльце. И я помню, как уводили отца. Он остановился в дверях и так внимательно посмотрел на меня… а я на него… и тогда они начали его выталкивать из квартиры…». Маргарита Даниловна начинает плакать.

Ее отца обвинили во «вредительстве по линии ветеринарии» и через несколько месяцев расстреляли. Позже арестовали и маму — ее на 8 лет отправили в АЛЖИР, Акмолинский лагерь жен изменников Родины. Там она внезапно встретилась с сестрой: «Тетя рассказала, что в 1938 году их внезапно вызвали в Москву. Ее муж, Владимир Николаевич, очень нервничал в полете, а перед выходом из самолета сильно-сильно сжал ей руку — то ли предупреждая об опасности, то ли прощаясь. У трапа их ждал черный автомобиль. И это было их последнее свидание, его расстреляли в 1938 году. И Владимир Николаевич, и мой папа — оба на "Коммунарке" лежат».

Обставленная японским фарфором квартира Владимира Кочетова в «Доме вдов» досталась сотруднику НКВД Федору Малышеву. Уже через год его уволили из органов как «ежовский кадр». Он вышел на работу в Министерство цветной металлургии; в 1956 году бывшего чекиста арестовали и приговорили к 15 годам по ч. 7 ст. 58 УК РСФСР (Подрыв государственной промышленности в интересах бывших собственников или заинтересованных капиталистических организаций). Срок он отсидел полностью, вышел на свободу 70-летним стариком, дальше его следы теряются. Не реабилитирован.

После ареста мамы Маргариту Даниловну хотели отправить в детский дом. «Бабушка меня спасла — плакала, кричала, что ребенка не отдаст. Я тоже ревела,— вспоминает женщина.— Тогда соседка из другой комнаты вмешалась: "Милый человек, у бабки забрали сына, только вчера увезли невестку. Побойся бога — помрет ведь старуха от горя, если еще и внучку заберешь. Приходи завтра". Кто знает — может, он и правда нас пожалел. Сказал, "хорошо, приду завтра" и ушел. Прекрасно понимая, что завтра здесь уже никого не будет».

Бабушка быстро собрала вещи в узел и пошла искать убежище. «У нее в Москве было две дочери, родные сестры отца. Пошли к старшей — и та сказала: "Вы, мама, можете остаться, а ребенка положено отдать в детский дом". Тогда пошли к младшей сестре, и она оставила нас у себя». Полгода бабушка с внучкой жили в бараке в районе «Аэропорт», но потом их попросили найти новое жилье. «Я была маленьким ребенком, мало что понимала, и часто спрашивала у соседей: "А где мой папа? А когда папа вернется?" Пошли слухи, было уже опасно… Сами понимаете, как соседи могли поступить. И меня отвезли к другой сестре мамы, потом мы все уехали в Оренбург». С матерью она встретилась только в 1946 году.

«Разумеется, наши родные были знакомы,— говорит Елена Хор, выслушав историю соседки по очереди.— В те годы советских работников в Японии было не так много, они обязательно должны были знать друг друга». В 1930-х представительство ТАСС в Японии возглавлял ее родственник по линии отца, венгерский коммунист Алексис Надь, «нет, не родственник Имре Надя».

В ноябре 1938 года Алексиса Надя внезапно вызвали из Японии в СССР. «Он прекрасно понимал, чем это закончится. А жена не верила, говорила, "ну какие глупости, это наша советская родина",— рассказала госпожа Хор.— В итоге дядю арестовали на перроне вокзала в Москве, как только они вышли из поезда. Обвинили в шпионаже и расстреляли через несколько дней. Его жена лишилась работы и жилья, осталась одна с шестилетним сыном. Им помог Илья Эренбург, выбил для них комнату в бараке в Лосинке». Сын Алексиса Надя стал инженером, через несколько дней ему исполнится 89 лет. «Единственная фотография отца, которая у него есть — карточка из дела, которую он получил после реабилитации,— говорит господа Хор.— Обычная для нашей страны история».

Елена Хор закончила МГЛУ имени Мориса Тореза, вышла замуж за англичанина, «причем свадьба была в день падения Берлинской стены». Сейчас проживает в Великобритании, где до недавнего времени преподавала политологию и историю в университете Эссекса. «Моя знакомая, британская историк Кэтрин Мерридейл, занималась темой жертв коллективизации. И однажды в девяностых брала интервью у женщины из семьи раскулаченных. Та никому не рассказывала о своем прошлом — даже после распада СССР боялась, что это может повредить. Даже мужу ничего не говорила,— вспоминает госпожа Хор.— Но когда Кэтрин уезжала из России, эта семья пришла ее проводить с цветами. Оказывается, после интервью она решилась рассказать мужу свою историю. И он признался, что точно так же всю жизнь скрывал историю репрессированных родителей».

«В этой очереди у Соловецкого камня сейчас стоят не знакомые друг с другом люди. Но я уверена, что многие из них связаны историями репрессий своих родственников,— говорит Елена Хор.— Наша встреча с Маргаритой Даниловной — чистая случайность. Но эта случайность одновременно закономерность жизни. Жертв репрессий были миллионы, это верно, но их судьбы до сих пор тесно переплетены».

Нечужая история

Сотрудники “Ъ” о том, как коммунистический террор коснулся их семей

Читать далее

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...