фестиваль театр
На следующий день после открытия Чеховский фестиваль показал мировую премьеру собственной продукции, сделанной в сотрудничестве с Британским советом и лондонским театром "Чик бай Джаул". Режиссер Деклан Доннеллан поставил с московскими актерами комедию Шекспира "Двенадцатая ночь". Обозреватель Ъ РОМАН Ъ-ДОЛЖАНСКИЙ, видевший немало спектаклей английского мастера, в том числе и шекспировских, в очередной раз пытался разгадать, в чем секрет непроходящего обаяния и легкого дыхания театральных работ господина Доннеллана.
Сколько раз перед просмотром очередного спектакля Деклана Доннеллана давал себе слово: все, сегодня буду не просто смотреть, а следить за режиссером. Надо же наконец схватить его за руку и обнаружить тот секрет, благодаря которому англичанин умудряется сделать свои простые спектакли столь обаятельными. Невозможность засечь суть приема тем обиднее, что Деклан Доннеллан никогда не морочит зрителю голову концепциями и не водит его за нос. У него все как на ладони — практически пустое сценическое пространство и элегантные, стилизованные костюмы от постоянного партнера, художника Ника Ормерода, актеры много и легко двигаются, эпизоды обычно идут внахлест: не успел закончиться один, а участники следующего уже тут, на сцене, ждут начала своего. Рассиживаться и подробничать некогда, все летит стремительно.
В "Двенадцатой ночи" куб сцены затянут в белое, сначала он пуст, потом сверху опускаются два ряда полотняных "колонн". Первый акт проходит на контрасте белого и черного, во втором — господствует мягкий цвет кофе с молоком. Больше об антураже сказать практически нечего. Важнее сказать о принципе актерского состава: в комедии играют только мужчины. До премьеры все охотно объясняли такой кастинг традициями театра шекспировских времен, когда женщинам на сцену вход был заказан. На самом деле к исторической правде выбор Доннеллана имеет мало отношения. Равно как и к стратегии увеселения: молодые актеры Андрей Кузичев (Виола), Алексей Дадонов (Оливия) и Илья Ильин (Мария) в женских ролях не комикуют, не пищат, грудей и толщинок ниже талии под платья не подкладывают, бедрами не вихляют. Ильин если и вильнет чуть-чуть, так не для хохота в зале, а потому что логика роли разбитной камеристки такую походку подразумевает. Все три "трансвестита" играют замечательно, без стеснения и натуги.
Наверное, о шекспировских правилах вспоминали и для того, чтобы спектакль еще до своего рождения не был записан в пикантные зрелища на тему однополой любви. Хотя к чему тут ханжить: гомоэротизм человека, творившего под имением Шекспира,— очевидный факт для каждого, кто открытыми глазами читал его труды. Что поделать, если в "Двенадцатой ночи" один мужчина говорит о другом: "Ему я отдал свою любовь, не знавшую предела". Так что осторожная, легкая тень "этого", лежащая на спектакле, вполне в своем праве. И все же главный смысл гендерных подмен и соответствующих недоразумений и подтекстов для Деклана Доннеллана лежит совершенно в другом: в ощущении обманчивости и изменчивости человеческой сути. Не зря все его персонажи кажутся слегка ненастоящими.
Это не значит, что в спектакле английского мастера порхают какие-то печальные бестелесные эльфы. Хотя вот в решаемой обычно в откровенно фарсовых тонах роли дворецкого Мальволио Доннеллан нашел для Дмитрия Щербины драматическую ноту человека, искренне поверившего, что его полюбили, и потом жестоко обманутого. Но все-таки "Двенадцатая ночь" — веселая комедия, и в новом спектакле немало отличных комических сцен. Необычайно хороши Александр Феклистов в роли обрусевшего выпивохи дядюшки Тоби Бэлча и Игорь Ясулович — неунывающий, обаятельно манерный шут Фесте. Не намного отстает от них молодой Дмитрий Дюжев, играющий придурковатого, но весьма задиристого сэра Эндрю Эгъючика. Надо видеть сцену, в которой эта изрядно подвыпившая компания начинает распевать каэспэшные советские песни. Смешением времен и жанров режиссер не пренебрегает: в одной из сцен Эгъючик разговаривает по мобильному телефону, а в другой появляется во вратарском шлеме и яркой, красно-белой спортивной форме.
Актеры чувствуют себя свободно, хотя и ведут себя очень дисциплинированно. Доннеллан не боится иной раз и совсем отпустить вожжи, дать мужчинам поиграть вволю. Хорошо известно, куда заводит спектакли по той же "Двенадцатой ночи" такой режиссерский либерализм. Но в профессиональной аптечке у англичанина есть одно сильнодействующее средство, химсостав которого известен ему одному. В комедийный раствор любой концентрации он незаметно и поначалу безболезненно для зрителя впрыскивает особого качества грусть. То ли в ее состав входит знание об общей человеческой участи, то ли сладкий яд невоплотимой, идеальной любви, то ли что-то еще, то ли все вместе. Персонажи Деклана Доннеллана кажутся не прикрепленными ни к чему на свете: ни к чувствам своим, ни к одеждам, ни к предметам, ни к словам. Они могут дурачиться, радоваться, страдать, петь смешные песенки, и каждое из этих театральных дел делать на сцене абсолютно убедительно, но за всем вдруг проступит невыговоренная, растворенная в воздухе готовность потерять все и сразу, какая-то виноватая человеческая улыбка за невоплощенную смелость сильных и искренних чувств. "Храни тебя бог меланхолии",— говорит кто-то из персонажей в пьесе "Двенадцатая ночь". Очевидно, именно он покровительствует и английскому режиссеру. Решительно не верующим в этого бога спектакль, наверное, не понравится.