премьера театр
В первые дни фестиваля "Золотая маска" петербургский Большой драматический театр имени Товстоногова показал премьеру "Маскарада" в постановке неофициального главного режиссера театра Темура Чхеидзе. Обозреватель Ъ РОМАН Ъ-ДОЛЖАНСКИЙ наконец-то не из книжки уяснил для себя сюжет классической драмы и порадовался за актера Андрея Толубеева.
Любой культурный человек знает, что говорить в Петербурге о "Маскараде", не вспомнив спектакль Мейерхольда в Александринском театре, нельзя: сочтут профаном. Даже если нет перекличек с мейерхольдовским шедевром, то нужно и в этом отсутствии поискать смысл. Скажу сразу: одно из платьев Нины — сочетание натекающих друг на друга винно-красного, белого и черного с позолоченной оторочкой — действительно вдруг напомнило декоративную красоту хрестоматийного головинского оформления в Александринке. Так что нельзя сказать, что перекличек нет совсем, но что означает имеющаяся, я не знаю. Закрыв эту тему, перейду собственно к спектаклю.
Стыдно, наверное, хвалить столь знаменитого режиссера и уважаемый театр за то, что они сделали очень внятный, с четко читаемым сюжетом спектакль, тем более если речь идет об одной из самых репертуарных классических русских пьес, но в случае с "Маскарадом" такой комплимент все-таки не должен казаться вымученным. Дело в том, что драма Лермонтова издавна соблазняет режиссеров не столько собственно историей, сколько возможностью активно высказаться на темы мистические и фантастические, как-то: призрачность Петербурга и петербургское зазеркалье, дьявольщина азартных страстей и их власть над человеческими душами, интриги двуличного высшего света против отдельно взятых личностей, неумолимость рока и т. д. Вариантов довольно много, но все эти "зеркала и метели", хоть и выглядят сами по себе выразительно (вспомнить хотя бы недавний вильнюсский спектакль Римаса Туминаса), почему-то оборачиваются досадной невнятностью содержания. Казалось бы, сколько уж видено-перевидено этих "Маскарадов", а без книжки Лермонтова никогда толком не перескажешь, кто там кому и зачем передавал злосчастный браслет, из-за которого в конце концов молодая женщина была отравлена.
Все то, что могло бы отвлечь зрителя от героев пьесы, Темур Чхеидзе словно отодвинул в сторону, как отодвинул в глубину сцены карточный стол, за которым начинается действие. Темная колоннада служит фоном спектаклю, а структуру пространства поддерживают физически ничего не несущие ряды колонн, опускающихся с колосников. Между ними всегда есть чистый воздух. Можно сказать, что режиссер снял с лермонтовского "Маскарада" все маски, кроме необходимого минимума, но так, чтобы и "срывание масок" не записали ему в концепцию. Спектакль Большого драматического театра не из тех, которые интереснее описывать, чем смотреть. Иногда кажется, что еще чуть-чуть в том же духе — и придется зевнуть и шепнуть соседке: ну как-то банально все это, без особой выдумки. Однако не зеваешь и не говоришь, потому что актеры БДТ оказываются на высоте: играют в меру подробно, но не заземляя сюжет и не забывая соотносить высокую поэзию, которой им приходится изъясняться (вот тоже, кстати, что часто пропадает при постановках "Маскарада" — красота лермонтовского стиха), с конкретным действием. Темур Чхеидзе не "умирает" в актерах, но прячется под каждым из них, если угодно, как под маской.
Режиссер снимает ее в антракте. Когда кончается первое действие, а занавес опускается ровно после смерти Нины, зрители переглядываются: а что же играть во втором, там же всего одна сцена осталась? Вот эту одну и играют: среди белых штор в окружении напольных цветов стоит гроб с Ниной и идет чинная череда соболезнующих в трауре. Неизвестный, в полном соответствии с режиссерской линией, лишен инфернального духа, и весть о невинности Нины вовсе не выглядит вестью с небес. Но вот финальное сумасшествие Арбенина играется необычно и изумительно красиво: появляются три пары в белых костюмах и париках, и под их очень-очень медленный танец в очень-очень медленном угасании света Арбенин со свечой в руке обходит гроб и, кажется, навсегда застывает перед ним. Спектакль истаивает, истончается, оплывает как свеча, исходит этой паузой, в которой жизнь становится неотличима от смерти. Герой погружается в какое-то эфирное небытие. Ему вроде бы не место в раю, но наказание таким раем будет почище адского. ("Рай — это место бессилья",— вспомнилось вдруг из Бродского.)
Андрей Толубеев играет Арбенина так сильно, как на этой сцене не играл, наверное, со времен "Коварства и любви" того же Темура Чхеидзе. Тогда его Вурм, вовсе не самый важный персонаж у Шиллера, вырастал благодаря игре Толубеева в одного из главных героев. Он играл тему злодейства, причиной которого была любовь. В "Маскараде" Андрей Толубеев показывает, как обычный человек — а Арбенин первых сцен нынешнего "Маскарада" хоть и умен, но вполне зауряден — выбирает зло, чтобы доказать самому себе свою силу. Выбирает сам, и высшее предопределение тут ни при чем. Каким человек оказывается во власти зла, во что он превращается и как бывает за это наказан, всегда волновало Темура Чхеидзе. Но, пожалуй, со времен шиллеровского спектакля у него не получалось высказаться так отчетливо и серьезно, как теперь. Разговоры о том, что именно этот режиссер должен унаследовать трон Товстоногова, кажется, давно потеряли свою актуальность. Так что удачу "Маскарада" можно с легким сердцем почитать чисто художественным явлением, без заявок на возможные оргвыводы.