опера
Вопреки традиции, новый 227-й сезон в Большом театре откроется не эмблематичной оперой Глинки "Иван Сусанин", а премьерой "Турандот" Джакомо Пуччини. О новом спектакле ЕЛЕНА Ъ-ЧЕРЕМНЫХ расспросила режиссера ФРАНЧЕСКУ ЗАМБЕЛЛО (Francesca Zambello).— Чем отличается эта "Турандот" от ваших предыдущих постановок в Сан-Франциско и в Париже?
--"Турандот" для меня — особое произведение. Когда к нему обращаешься в 25 лет, потом возвращаешься в 35 или в 40, всегда по-разному к нему относишься. Мне кажется, раньше у меня был такой феминистский подход. Но сейчас я ставлю эту оперу в стране, которая понимает пьесу Гоцци лучше, чем оперу Пуччини. Россия — единственная страна, где постоянно игралась драматическая "Турандот". И люди здесь всегда чувствовали себя как-то связанными с вахтанговской постановкой. Новый спектакль — эпическая работа, которая имеет отношение к большим политическим проблемам. К проблеме тоталитаризма, например. Но он и о личном мире Турандот, которая, грубо говоря, становится человеком.
— У вас нет чувства, что политизация сюжета лишает "Турандот" той игрушечности, того гротеска, которыми нашпигована китайская сказка Гоцци?
— Мне кажется, что Пуччини создавал некоторые характеры — скажем, Пинга, Панга и Понга — в жанре комедии dell`arte, но у него это была комедия в самом страшном смысле слова. Не веселая такая, а черный юмор. Мне кажется, русские люди понимают черный юмор лучше, чем американцы.
— А вы видели вахтанговскую "Турандот"?
— Я ходила на нее в июне. Конечно, там представлен интересный образ декораций того времени. Это же давно было поставлено. У нас такое видят только в книжках, но не на действующей сцене.
— То есть вы как-то попытались разобраться с конъюнктурой?
— Опера "Турандот" использует все возможности театра — много солистов, роскошный оркестр, хор, детский хор, танцы. Это настоящее шоу. Очень мало трупп, которые могут эту работу себе позволить. Конечно, я чувствую на себе большую ответственность за постановку. И все время думаю, будет ли она работать на вашу аудиторию. Есть вещи, которые работают в Америке, во Франции, но не работают где-то еще.
— Вам нравится в Большом?
— Мне внове работать в труппе, которая на 99% стационарна. Сейчас мало таких мест, которые бы напоминали, что оперный дом — как бы семейное дело. Люди тут любят друг друга или убить хотят друг друга: театр заставляет людей выражать свои эмоции очень страстно. Но мне это нравится.
— Любая семья — это и хорошее, и плохое.
— Хорошо, что люди здесь знают друг друга и чувствуют друг друга. От этого им безопаснее в совместной работе. Да и время не уходит на то, чтобы знакомить состав. Им надо было знакомиться только со мной.
Думаю, для публики такой театр тоже важен. Когда один человек поет сегодня Пинга, завтра Онегина, это ведь здорово. Такого нет нигде в мире. Даже в Англии, в Королевском шекспировском театре труппа собирается всего на год. А здесь, например, можно спокойно пойти на Таганку и увидеть любимовский спектакль, который был сделан десять лет назад.
— Ну это интересно скорее туристу, а не постоянному зрителю.
— Да, наверное. К тому же долгая работа на одном месте многих людей расхолаживает. Я это тоже поняла.
— Вас устраивает исполнительница главной партии Франческа Патане?
— Да, конечно. Ей удается главное — воплотить загадку Турандот. Это очень сложно, потому что у Пуччини не все мотивировано. Вот, например, почему Калаф влюбляется в Турандот? Зато Пуччини, мне кажется, прекрасно понимал психологию женщины. Такие характеры, как Мими, Тоска, Турандот,— это женщины, про которых не стыдно ставить. К тому же у него всегда замечательная музыка.
— То есть важен и оркестр. Не испытываете ли вы дефицита ярких, харизматических красок у оркестра Александра Ведерникова, более склонного к акварельному звуку?
— Я не так хорошо знакома с творчеством Ведерникова. У нас пока была только одна совместная репетиция. Но на мой взгляд, оркестр звучит прекрасно.