Исполнилось 60 лет со дня ленинградской премьеры Седьмой ("Ленинградской") симфонии Дмитрия Шостаковича, произведения, на котором до сих пор несправедливо красуется пропагандистский ярлык. Комментирует ЕЛЕНА Ъ-ЧЕРЕМНЫХ.
Считается, что Седьмая симфония Шостаковича — это апофеоз несгибаемости советского народа, символ духовного величия блокадного Ленинграда и, наконец, музыкальное преддверие грядущей победы СССР над немецко-фашистскими оккупантами. Ленинградскую премьеру симфонии силами сборного оркестра под управлением Карла Элиасберга (костяк состава в 80 единиц обеспечивали 28 человек оркестра Ленинградского радио и духовики оркестра штаба ЛенВО) по приказу Сталина сопровождала артиллерийская операция "Шквал" (чтобы немцы не смели и голову поднять, не то что обстреливать северную столицу), и транслировалась она по радио на всю страну.Большой зал Ленинградской филармонии, так и не вместив тогда всех желающих, предстал "счастливцам" в следующем виде: забитые фанерой окна, зажженные люстры (с которых был снят хрусталь), оркестранты — кто в военной форме, а кто в довоенных двойках. Во фраке был только дирижер Карл Элиасберг. Подъем, с которым шла Седьмая симфония, игравшаяся до этого только в Куйбышеве (5 марта 1942 года) эвакуированным оркестром Большого театра под управлением Самуила Самосуда, граничил с ужасом.
То, что опробовал своей "Ленинградской" Дмитрий Шостакович в музыке, в европейское искусство пришло под названием "оп-арт". Однозначные и вроде бы такие понятные симфоидеологемы, как славянски-тягучая главная тема первой части, работающая наподобие часового механизма "темы фашистского нашествия", или лобовые полифонические атаки "нашей" и "не нашей" музыки, суть то же самое, что представляет собой, скажем, оптическое искусство Вазарели. Проникаясь в этот ритм, трудно отделаться от ощущения сейчас и здесь переживаемого иллюзиона, какого-то гениально простого, но никак не расщелкиваемого по технике фокуса.
Седьмая симфония, по собственному признанию автора, была задумана им еще до войны. Предпослав "Ленинградской" посвящение "нашей победе над фашизмом, нашей грядущей победе над врагом, моему родному городу", Шостакович по поводу той же "Ленинградской" симфонии писал: "Я думал о других врагах человечества. Фашизм мне ненавистен, и не только немецкий, но всякий". По сути, это был самый вопиющий в истории советской музыки случай победы, одержанной одним-единственным художником над целой армией бдительных идеологов.
Известно признание одного из немецких солдат, слушавших трансляцию: "Когда я услышал, что из погибающего от голода Ленинграда передают Седьмую симфонию Шостаковича, я понял, что мы никогда не возьмем этот город. И я сдался". Примерно то же, только без "сдался", сказал о "Ленинградской" великий Леопольд Стоковский. Сегодня, когда эту показательную акцию дежурно называют подвигом, ее стоило бы откомментировать и словами некоторых участников (пять лет назад их было девять человек, теперь в живых только трое.— Ъ): "Было очень страшно, особенно когда в люстрах вдруг замигало электричество". Или вот еще: "После концерта нам велели всем куда-то спуститься. Мы мысленно уже прощались с близкими. Но оказалось... банкет".