Роман, написанный драматургом, читается с особым ощущением ценности каждого слова. Ведь на скучный, но насущный для читателя вопрос, что же хотел сказать автор, пьесы часто отвечают нехотя. Драматурга надежно скрывают немногочисленные ремарки: он может без излишних объяснений бросать своих героев на произвол ожидания какого-нибудь непонятного Годо. Зато уж если автор засветится в каком-нибудь эпическом жанре, тут ему придется самому подробно отвечать за все, что в драмах запросто именовалось абсурдом.
Так и вышло с Сэмюэлем Беккетом: хотя его роман "Мерфи" (1938) и был написан до знаменитых пьес "В ожидании Годо" и "Счастливые дни", но, переведенный позднее, он продемонстрирует нам "другого Беккета". К слову, недавно прозаиком Михаилом Бутовым был переведен и роман "Мерсье и Камье". Теперь, задним числом, можно проследить эволюцию абсурдизма от романа к драме. Даже если для кого-то эта эволюция раскрепощения авторского сознания не столь заметна: в "Мерфи" главный герой появляется голышом, привязанный к креслу-качалке семью шарфами — отсюда уже шаг до мусорных баков, из которых ведут философичные диалоги герои пьесы "Эндшпиль". Но зато бедняге-философу Мерфи, успевшему поскрываться от чуждого мира, работая санитаром в психбольнице, был сужден такой "эндшпиль", что потряс самого Джойса и впечатлил нобелевскую комиссию. Пофигист Мерфи заживо сгорает в результате несчастного случая, но даже его последняя воля не исполняется: прах, который, согласно завещанию, должен был с известной долей черного юмора быть спущен в унитаз (в туалете его любимого театра, да еще во время спектакля), случайно роняют в каком-то пабе, а наутро выметают вместе с окурками и плевками. Таким образом завершается жизнь героя, полная исканий, то бытийных (вписаться в "свою частичку английского пейзажа"), то вполне житейских (найти работу, как того хочет подруга героя), то комических (перебрать 120 способов поедания печенья). В романе, полном иронических и парадоксальных отступлений, сравнивается два способа восприятия: "подглядывающий" и "ясновидящий". Ранний роман Беккета скорее посвящен "подглядыванию" — "ясновидение" оставлено на долю драматургии. При том, что этот роман в большей степени ирландский, лондонский, в нем ясновидчески отразился и наш нынешний век и "довольно верно" изображен современный человек.Еще один вечный тип представлен в романе другого нобелевского лауреата, знаменитого американского прозаика Исаака Башевиса Зингера. Его Яша Мазур, уже известный российскому читателю как "Фокусник из Люблина", теперь предстал как "Люблинский штукарь". Более четкий фокус навел на него прозаик Асар Эппель, переводивший роман не через английский, как это было раньше, а непосредственно с языка идиш.
Исаак Башевис Зингер, все еще не в полной мере представленный у нас, но все же известный по романам "Шоша", "Мешуга", "Враги. История любви",— мастер "батальных сцен". То есть того самого боя Бога с дьяволом на территории человеческой души, давать сводки с которого призывал Достоевский. Так вот, Башевис Зингер умел изобразить эту битву как тяжелейшую схватку, но не слишком утомлял читателя, придавая этому поединку сказочно-мифические черты. Недаром прозу Башевиса Зингера всегда сравнивали с живописью Марка Шагала.
С той же легкостью, с которой "штукарь" Яша исполняет фокусы, ходит по канату, отмыкает любые замки, пальцами ног перебирает горох и ходит, словно по лестнице, от одной своей женщины к другой,— с такой же легкостью читатель передвигается по главам. И так же ловко в "Люблинском штукаре" выстроены сцепления: любая интерпретация и оценка тут же уточняется. История Яши, в конце-концов отрекшегося от своего прошлого, вот-вот превратится в житие святого. Но он становится отшельником только с христианской точки зрения — иудейская вера не торопится признать подвиг: "невелика штука себя замуровать, важнее, будучи свободным, не ступить на путь неправедный". Зато с людской точки зрения Яша с его неудавшимся ограблением и несколькими покинутыми женщинами не совершил ничего "такого", как его утешает одна из его возлюбленных. И даже благостный хеппи-энд относителен: приобретя праведника, потеряли искусника "штукаря". А самый хитрый кульбит проделывает автор, сочетая уважение к своему ремеслу с вечной иронией в адрес великой литературы: "Мирские книги с него, как правило, ничего не спрашивали. Из них следовало, что он может убивать и себя, и других. Яша встречал в кофейнях всяких писателей. Они целовали дамам ручки и всегда имели претензии к издателям и критикам".
Сэмюэль Беккет. Мерфи / Перевод с английского М. Кореневой. М.: Текст, 2002
Исаак Башевис Зингер. Люблинский штукарь / Перевод с идиш Асара Эппеля. М.: Иностранка, Б.С.Г.-Пресс, 2002 ("Иллюминатор")