«Эта история очень русская, в Канаде такого в принципе произойти не могло»

Роберт Бинет о своей «Крейцеровой сонате»

На сцене Центра имена Мейерхольда "Балет Москва" представил премьеру — "Крейцерову сонату" в постановке молодого канадского хореографа Роберта Бинета, успевшего к своим 25 годам поработать с такими знаменитыми труппами, как Гамбургский балет, лондонский Королевский балет, Национальный балет Нидерландов и Национальный балет Канады. Татьяна Кузнецова обсудила с восходящей звездой мирового балета, чем его привлекла повесть Толстого, почему все его соавторы женщины и каково это — поставить первый балет в 11 лет.

Роберт Бинет (справа) на репетиции "Крейцеровой сонаты"

Фото: Глеб Щелкунов, Коммерсантъ  /  купить фото

Роберт, вам 25 лет, а вы уже успели столько поставить. Когда вы начали?

В одиннадцать. В школе при Национальном балете Канады нас не очень муштровали, зато всячески мотивировали сочинять хореографию. Так что к выпуску я сделал 10 постановок. Честно говоря, я не очень любил выходить на сцену и всегда хотел быть хореографом.

Звучит невероятно. Что может поставить ребенок, если он свое тело плохо знает, а уж тем более — чужое?

Ну, мои первые работы были очень простыми. Но изучить свое тело не так важно, как чужое. С первой же работы я был поражен возможностями других ребят, пластически более одаренных. С тех пор я всегда ставлю, исходя из физических и психологических данных артистов.

А сами танцевали где-нибудь?

Перед выпуском я серьезно травмировал спину, а потому сразу обратился в Национальный балет Канады с вопросом, не могу ли я быть хореографом-стажером. Директор труппы Карен Кейн порекомендовала меня Джону Ноймайеру, я стажировался у него в Гамбургском балете, и он предложил мне сделать постановку для молодежной части труппы. И тут в Ковент-Гардене открылся мастер-класс Уэйна Макгрегора.

Так вы же "классик"?

Ну да, а у Макгрегора очень современная техника. Естественно, никаких пуантов, нет музыки, задания, которые я даже не очень хорошо понимал. Это был потрясающий двухнедельный опыт, я очень многому научился. А после этого Ковент-Гарден (Макгрегор — один из двух главных хореографов лондонского Королевского балета.— Weekend) специально для меня создал позицию ученика хореографа. Я провел в Лондоне полтора года, это стало для меня глобальной школой. В итоге я сделал постановку для компании Макгрегора, и это открыло для меня все двери как для хореографа.

Ноймайер — великий мастер психологического актерского балета, переводит на язык тела классическую литературу. Макгрегор ставит преимущественно абстрактные вещи. Вы ужились с обоими, но сами-то к чему склонны?

У обоих есть очень важный талант: точное понимание того, что они хотят сказать. И ни один из них не пытался склонить меня ставить, как он сам. Напротив, оба старались научить меня использовать мои собственные возможности. Вообще-то я не любитель нарративности, хотя у меня есть работы, основанные на литературе: "Кольцо волн" по нескольким рассказам Харуки Мураками, "Свидетель жизни", который я сделал для компании Макгрегора, вдохновлен Кундерой — "Невыносимой легкостью бытия". Но это не сюжетные спектакли, скорее — мои впечатления от этих произведений. "Крейцерова соната" — первый балет, в котором я рассказываю историю.

Как вы вообще узнали о "Крейцеровой сонате"? Знакомство с Толстым на Западе обычно ограничивается "Анной Карениной" или "Войной и миром".

Еще в школе, лет в 16, я услышал потрясающий струнный квартет Яначека, он был написан под впечатлением от "Крейцеровой сонаты" Толстого. Я решил узнать, что это такое, купил книгу и был поражен тем, что центральной силой романа является музыка — она меняет героев, движет сюжетом. Мне показалось, что это качество романа просто просится на сцену, просится стать балетом.

Но вы ставите "Крейцерову сонату" не на квартет Яначека.

У Яначека всего 20 минут музыки, мне этого мало. К тому же я решил рассказать эту историю от лица жены главного героя, и мне нужна была музыка, которая по-другому расставит в ней акценты.

Поэтому композитор и все остальные ваши соавторы — женщины?

Может, где-то в подсознании и была такая мысль, но на самом деле я давно работаю с композитором Гити Разас. Она иранка, живет в Нью-Йорке. И с художником-постановщиком Хаэми Шин я работаю не в первый раз — она из Южной Кореи, но живет в Лондоне. А Бритту Джонсон я выбрал потому, что она не только драматург, но и композитор и потому глубоко понимает силу музыки. Мне-то нравится, что интернациональная команда занимается таким важным и знаковым произведением русской культуры, интерпретируя его каждый со своей точки зрения. Я боялся, что это смутит русских, но Елена (Тупысева, директор "Балета Москва".— Weekend) сказала: "Отлично!" И вот — премьера.

У нас впервые "Крейцерову сонату" интерпретируют с феминистских позиций.

Когда я читал книгу, мне казалось, что это история очень русская, что в Канаде такого в принципе произойти не могло: женщине нет необходимости выходить замуж, она может заявить в полицию, что муж над ней издевается, может в любой момент уйти от него. Я попытался сделать историю универсальной и посмотреть, как она работает вне национального и исторического контекста. Персонажи у нас одеты в костюмы ХХ века, на сцене будет пианино, у нас это инструмент любовника героини, а сама она — скрипачка, которая бросает карьеру из-за замужества, впадает в депрессию и потом заново открывает для себя музыку. Любовник-пианист — это ее портал в мир музыки, путь к духовному освобождению.

Вы все о душе, меж тем Толстой очень физиологичен — вспомнить хотя бы, как в повести нож мягко входит в тело, споткнувшись о корсет. В балете такое сегодня выглядит слегка комично. В лучшем случае — старомодно.

Мы постараемся этого избежать. У меня очень хорошие артисты. Женя (Евгения Гончарова.— Weekend) сильна актерскими качествами: она может быть нежной и мягкой, а в сценах с мужем — мощной и жестокой. Эдуарду (Ахметшину.— Weekend) отлично удается контраст между движениями, переполненными любовью, и сценами дикой ярости — у него абсолютно сумасшедшее лицо.

Вы никогда не работали с русскими артистами. В чем была главная трудность?

В понимании музыки. Она у нас необычная, диссонансная, очень импульсивная, как и сама история. Потребовалось много времени, чтобы артисты в нее углубились. К тому же у русских танцовщиков такие широкие, большие движения, длинные плавные руки. В моей хореографии все это есть, но мне важна и смена динамики, смена ритма, качества движений, детали переходов. Этого было нелегко добиться, но артисты очень хотели с этим вызовом справиться, им как раз этого не хватает.

Классических двойных туров и пуантов у вас, наверное, не будет? Да и сцена маленькая — Центр имени Мейерхольда.

Мы танцуем на пуантах, только иногда босиком. И туры будут — один. В моем балете занято 13 человек, в нем есть массовые сцены с большими движениями. Но в основном это интимный спектакль, основанный на мелкой технике. И для него подходит именно эта сцена. Я сначала удивился, что для такого большого проекта выбран маленький зал — в Северной Америке его дали бы на большой площадке, чтобы окупить затраты. А потом обрадовался — на сцене центра возникает ощущение дома, замкнутого пространства. Ведь, в сущности, наш спектакль — о конфликте двух людей, которые практически взрываются друг от друга, и угрозу этого взрыва должна чувствовать публика. А если бы это была большая площадка, пришлось бы искать другие способы нагнетать напряжение.

Центр имени Мейерхольда, 2, 4, 27  июня, 13 июля, 20.00

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...