фестиваль танец
В Лионе продолжается фестиваль Service a tout les etages, или "Обслуживание на всех этажах" (об открытии фестиваля см. Ъ от 19 июня). Главный зал Opera de Lyon отдан маститым восьмидесятникам — полуиспанке Маги Марен и израильтянину Охаду Нахарину. Из Лиона — ТАТЬЯНА Ъ-КУЗНЕЦОВА."Этажи" Лионской оперы распределились по возрастам: в камерных подвале и амфитеатре показывает свои работы поколение 90-х, в большом зале — те, кто начинал в восьмидесятые. Между поколениями — дыра. Разница ощутима во всем — в темах, музыке, структуре, выразительных средствах, даже в составе публики. На фоне старших коллег сорокалетние хореографы выглядят детьми, играющими в паззл. Из разнокалиберных фрагментов (света, видеопроекций, сценографии, режиссерских мизансцен и далеко не в первую очередь собственно движений) они складывают картинки-головоломки про свои смутные объекты желаний, от нетерпения или неумения оставляя в них зияющие дыры. На игры инфантильных интеллектуалов ходят смотреть продвинутые студенты и опрятные пенсионеры с внуками. В главный зал на программу признанных мэтров является лионский истеблишмент — здесь качество гарантировано.
Поднаторевшая на современном репертуаре труппа Лионской оперы превосходно танцует два балета Охада Нахарина (Ohad Naharin), увидевших свет еще в те времена, когда уроженец кибуца Мизра скитался по свету, как Вечный жид. Сам хореограф любит говорить, что танец — это его способ думать о мире, и он не кокетничает. Спектакль "Черное молоко" Охад Нахарин поставил в 1985 году для объединенной Труппы современного танца кибуцев. В те времена сын известного израильского психолога постигал в Штатах секреты современного танца, тяжело переживая оторванность от родины. Двенадцатиминутный балет про богостроительство и отступничество, про нравственную ответственность, которую накладывает принадлежность к избранному народу, при всей библейской мощи и пафосе захватывающе динамичен. Торжественный ритуал экспозиции (пять запеленутых в холсты мужчин обмазывают себя грязью Мертвого моря, совершая обряд инициации) захлебывается лавиной танца, буйного, напряженно-экстатического. Грубые пахари и скотоводы впервые постигают божественное откровение. Герой-интеллектуал не выдерживает этой яростной и полубезумной погони за истиной: фыркая и отплевываясь, он с наслаждением смывает с себя серую глину. И остается один, раздавленный собственным малодушием.
Меланхоличная "Tabula rasa" на одноименное произведение Арво Пярта (Arvo Part) — редкий образчик балетного минимализма. Строго и скупо отобранные движения — мерное покачивание шагов, стремительные горизонтали падений, торжественные вертикали поддержек — точно передают неспешный ход времени. Меняются поколения, каждое пишет свою историю любви, ненависти, прозрений и отчаяния, каждое полагает, что открывает мир заново; на самом деле существует лишь замкнутый круг вечности, в котором рождение и смерть — крошечный поворот стрелки часов.
Свежий балет ровесницы Охада Нахарина Маги Марен (Maguy Marin) исполняют четыре танцовщицы ее труппы. "Grosse Fuge" на соответствующий opus #133 Людвига ван Бетховена сделана фантастически музыкально. Голоса и подголоски, темы и контртемы, структура и логика музыки получают столь полное пластическое воплощение, что кажется, будто Бетховен часами просиживал на постановочных репетициях Маги Марен, как какой-нибудь Цезарь Пуни при Петипа. Одетые в красные юбчонки и маечки по современной куцей моде, нескладные тетки Маги Марен с лицами домохозяек и провинциальных училок, с бурделевскими тяжелыми ногами и угловатыми телами умудряются вложить в танец весь трагический титанизм гениальной музыки. Мужской ум Маги Марен позволяет ей избежать как феминистской воинственности, так и бабьей тоски. Точно отобранные движения — и выросшие из повседневных жестов, и трансформированные из балетных па — напоминают лихорадочные монологи чеховских трех сестер. Из этих всхлипов и лепета, выкриков и бормотаний вырастает чеховский же стоический постулат "надо жить". Несмотря на тотальное одиночество, всеобщее непонимание, подножки судьбы и непостижимость мира.
В отличие от сорокалетних коллег, пятидесятилетние прекрасно знают, что они хотят сказать. Они не объясняют свои замыслы в пространных теоретических статьях, считая, что все необходимое сказано со сцены. Говорят о себе — но получается, что про всех. Аскетичны и отчасти старомодны: для них главное в балете, даже современном, именно танец. И музыка у них — не эмоциональный фон, но то, из чего все и рождается. Наверное, это последнее поколение настоящих хореографов.