В рамках проходящего в Петербурге международного театрального фестиваля "Балтийский дом" состоялась премьера нового спектакля, поставленного Андреем Могучим по пьесе Евгения Гришковца. Впрочем, пьесой в привычном смысле слова сочинение назвать нельзя. Спектакль так и называется — "Пьеса, которой нет", а Гришковец в программке числится как "инициатор и редактор текста".
Список действующих лиц и исполнителей совпадает: во втором к именам добавляются только почетные звания. Эру Зиганшину играет заслуженная артистка Эра Зиганшина, Наталью Попову — заслуженная артистка Наталья Попова. Народные артисты Вадим Яковлев и Роман Громадский тоже играют самих себя. Четверо актеров собираются вместе не для того, чтобы репетировать, а как будто от нечего делать: посидеть, поговорить, попить чаю. У них есть помятые листы, с которыми можно свериться, но сверхзадачи, привычных драматических ролей и сюжета вроде бы нет. Есть только имена и биографии. Давно знакомых между собой актеров выставляют перед сотней зрителей даже не на сцене, а в очень большой комнате где-то под крышей театра "Балтийский дом". Не надо быть специалистом по актерской психологии, чтобы понять, как страшно актерам было предъявить себя не в роли, а без нее.
Даже если бы имя Гришковца не стояло на афише, можно было бы предположить, что он приложил руку к спектаклю Могучего. Потому что свой вечер актерский квартет наполняет всякими историями из жизни — совершенно необязательными, но именно поэтому увлекательными и трогательными, как бы почерпнутыми одновременно и из личного, и из общего с публикой опыта. На этом был построен эффект популярных моноспектаклей Гришковца. Случай с "Пьесой, которой нет" выглядит так, что Гришковец просто поделился с актерами своим главным ноу-хау: как превращать разрозненные отрывки своей жизни в ответственную и содержательную рефлексию. Как будто он выслушал каждого из четверых и пропустил их тексты через собственный "поляризатор", отобрав то, что может найти доверительный отклик публики, и предложив такой способ сплетения эпизодов, что из исходного "ничего" вдруг рождается нечто, точно бьющее в цель.
Вообще, вопрос о том, насколько авторская интонация Гришковца может быть передана другому исполнителю или, более того, разложена на нескольких других людей, остается по-прежнему открытым — несмотря на имеющиеся удачные примеры такого "опыления". Вроде опыта Могучего. Потому что здесь технология Гришковца применена к вполне конкретной истории. О которой вслух не произносится ни слова. Дело в том, что больше 20 лет назад все эти четыре актера играли в спектакле "Чайка" Геннадия Опоркова, поставленного на Малой сцене нынешнего "Балтийского дома", тогда бывшего Театром имени Ленинского комсомола. Режиссер вскоре после премьеры умер, но "Чайка" эта осталась едва ли не самым главным спектаклем в биографии актеров и одной из легенд новейшей театральной истории Ленинграда. Зиганшина играла Аркадину, Попова — Нину, Громадский — Шамраева, а Яковлев — Тригорина. Вроде бы именно так.
Устрой кто-то вечер воспоминаний о той "Чайке" Опоркова, ничего путного бы не вышло. Так, лирические мемуары для завсегдатаев Дома актера. Но ни название пьесы, ни имена автора и режиссера в "Пьесе, которой нет" не звучат. Зато есть отдельные детали декораций, извлеченные Могучим из небытия театрального подвала, есть деликатный чеховский антураж — стол с кружевной скатертью, сухие деревца, лампа с абажуром, кресла и чай, который пьют в то время, как рушатся жизни. Еще о декорациях опорковской "Чайки" напоминают дощатые стены: видимо, это тот самый хлипкий дачный театр, в котором играет в первом чеховском акте Нина Заречная и который собираются снести в последнем акте. За досками — зеркала. Однажды герои рядком усядутся перед публикой и разом посмотрят в него. Мужественный, надо сказать, жест.
Одиночные реплики из чеховского текста редко-редко проскальзывают в диалогах или вдруг вырываются сквозь помехи эфира из радиоприемника. Крик одноименной птицы звучит с фонограммы. В конце спектакля Андрея Могучего актеры-персонажи усаживаются за раскладной столик играть в лото, то бишь убивать время. В пьесе Чехова персонажи тоже играют в лото, незадолго до того, как кончает с собой Треплев. "Чайка" — пьеса, которой для участников спектакля Могучего больше нет. Хотя эффект ее присутствия оказывается абсолютным. Она — их общая тайна, которой повязаны и о которой нельзя говорить вслух.
На этом месте странный, затянутый спиритический сеанс под крышей "Балдома" неожиданно выбирается к самому главному, к тому, на чем театральные люди любят спекулировать, но в чем на самом деле боятся себе признаться. Он получается о том, что никакой истории у театра нет и быть не может. Есть только старые фотографии, развешанные по стенам. Еще есть данное только избранным актерам умение расположить к себе случайных людей и сделать так, чтобы им было почему-то интересно. Поэтому не надо спрашивать: а что же достанется тем зрителям, которые фамилию Опоркова слыхом не слыхивали, "Чайку" не читали, в Петербург приехали впервые, а билет купили перед входом, чтобы переждать дождь? Может быть, они-то как раз и будут самыми счастливыми зрителями. Там посмеются, здесь поскучают — и пойдут себе дальше.
РОМАН Ъ-ДОЛЖАНСКИЙ