Расписка в бессилии
Софья Самохина о том, как исполнительная власть заменила законодательную
«Многие вопросы мы там, как говорится, отразили, а вот дается, положим, субъектам, чтобы субъекты могли сами на месте эт решить. А так посмотрели, конечно, отдельно есть, я думаю, в перспективе мы будем с вами дальше работать, дальше мы будем работать». Или еще: «Было предложение, внесенное наше предложение мы считаем правильным. И то, что сегодня какие-то желания не должны присутствовать. Давайте все-таки будем...»
Корреспондент отдела «Политика» Софья Самохина
Фото: Павел Кассин, Коммерсантъ / купить фото
Именно такую аргументацию использовал глава думского комитета по вопросам местного самоуправления Виктор Кидяев, объясняя коллегам, почему новая реформа МСУ ставит местную власть в зависимость от региональной (цитируется по думской стенограмме).
А вот глава комитета по делам общественных объединений Ярослав Нилов уверяет единоросса Михаила Терентьева, что его поправку о включении НКО в субъекты общественного контроля из таблицы отклоненных в таблицу принятых перенести невозможно, потому что аппарату комитета придется проделать много дополнительной работы. Второй аргумент был поувесистее: позиция по законопроекту «Об основах общественного контроля» «уже выверена».
Понятно, что выверена она с сотрудниками администрации президента (АП). А значит, по мнению среднестатистического обитателя Охотного Ряда, сопротивление бессмысленно. Наверное, по этой же причине настолько витиевато (назовем это так) отвечал коллегам депутат Кидяев.
Убежденные Кремлем, что один в поле не воин, депутаты окончательно потеряли веру в собственные силы и законодательные инициативы. Словно фантомные боли, у некоторых из них иногда вспыхивает «одна, но пламенная страсть», и появляется ощущение, что Госдума снова место для дискуссии.
Так, в конце 2013 года глава комитета по уголовному законодательству Павел Крашенинников («Единая Россия») активно боролся за то, чтобы в проект президентской амнистии вписали фигурантов «болотного дела». А в самый последний момент он еще и попытался расширить действие амнистии за счет уточнения в порядке ее применения, кого считать злостным нарушителем порядка отбывания наказания.
На что полпред президента в Госдуме Гарри Минх пророчески заметит, что господин Крашенинников «в разладе с самим собой». И уже спустя меньше чем полгода Павел Крашенинников почти не будет сопротивляться законопроекту о реабилитации нацизма Ирины Яровой. Он ведь знает, что итоговая версия законопроекта одобрена «наверху», а значит, сопротивление как бы и бессмысленно.
Возглавляющий вот уже два созыва думский комитет по конституционному законодательству Владимир Плигин исправно собирает у себя совещания с сотрудниками АП и представителями профильных ведомств, а потом соглашается с позицией исполнительной власти. В итоге во время представления законопроектов или поправок ко второму чтению для коллег-депутатов у господина Плигина слов уже нет. Все чаще он ограничивается скупой и казенной фразой о сформированных комитетом двух таблицах поправок и просьбой поддержать таблицу, рекомендованную к принятию.
При рассмотрении поправок в Конституцию о введении института президентских сенаторов на вопрос Бориса Кашина, не нарушат ли изменения баланс между исполнительной властью и законодательной, господин Плигин иронично замечает, что вопрос отличается «максимальной глубиной», но на вопрос так и не отвечает.
АП так долго и настойчиво убеждала депутатов в их законотворческом бессилии, что они наконец поверили в это. Подобно ящерице, которая при приближении опасности отбрасывает свой хвост, парламентарии отбросили обязанность писать законопроекты и бороться за их содержание.
Надо сказать, что и на Старой площади спохватились, лишь когда к ним начали поступать звонки из думских комитетов с просьбой подсказать, как правильно написать в поправках — уголовное законодательство или УК. Но оказалось слишком поздно.
Получается, что в прошлом и позапрошлом созывах, когда у «Единой России» было конституционное большинство, а над Охотным Рядом незримо развевался транспарант со словами «парламент не место для дискуссий», споров было больше и инициативы исполнительной власти проходили гораздо сложнее. И пусть дискуссии шли не столько на трибуне Госдумы, сколько в залах заседаний думских комитетов и в более высоких кабинетах за закрытыми дверями. Но тогда они были, а теперь — нет. И нет никаких надежд на то, что что-то изменится за два с половиной года до окончания срока полномочий этого созыва. А главное, следующий созыв не воспримет нынешние правила как единственно возможные.