Шестидесятые — годы утопии
В музее Леннона, или Утопия в Инвалидах
В парижском Отеле инвалидов открылась выставка "60-е: годы утопии". Все о 60-х: музыка, дизайн, кино, фотография, "предметы, принадлежавшие...". Выставка считается хрестоматийной и основополагающей — водят школьников и т. д. К удивлению русских посетителей представление о 60-х оказалось совершенно разным: у нас — мир вещей, и у них — мир идей.
Выставка в Инвалидах не так уж и велика. Всего пять залов, даже не залов, а комнат. Больше фотографий, чем картин, больше пожелтевших афиш, чем красных телефонов, больше запиленных дисков, чем старых проигрывателей. Если бы не подписи "экспонат из частной коллекции", если бы не раритеты славной эпохи, все могло бы сойти за школьный музей боевой славы. Сюда и водят группы школьников в порядке приобщения к национальной революционной истории (для французов шестидесятые — прежде всего 1968 год, недаром выставка расположилась в музее армии, по соседству с могилой Наполеона). Вместо музея Ленина европейские тинейджеры получили нечто вроде музея Леннона и подолгу разглядывают обложку сорокапятки Two Virgins, изображающей голого Джона в обнимку с голой Йоко.
При своей внешней скромности и даже некоторой убогости выставка пользуется большим и явно незаслуженным успехом. Каждая из пяти комнат имеет свое название, о чем информирует специальная программа, насильно прилагаемая к билету. Вооруженный несколько высокопарным либретто, посетитель приобщается к разным срезам сознания мифологических шестидесятых. Ему объясняют, что автоматический фотоаппарат "кодак" символизирует начало потребительской эры, портрет Б. Б. — новую концепцию телесности, кадры из "Blow Up" — галлюциногенное видение мира, пластинки "Битлз" и "Роллинг Стоунз" — новый темпо-ритм, а плакат: "Прекратим войну в Алжире!" — продолжение артистических хэппенингов. Выставка оставляет стойкое ощущение мистификации, и посетитель покидает ее с твердо сформулированным вопросом, прозорливо вынесенным в начало каталога: "Шестидесятые — существовали ли они вообще?"
Из зала в зал переходя
Первый зал называется "Потребление". Европеец балдеет от технического прогресса, хочет овладеть всем современным комфортом — телевизором, проигрывателем, автомобилем, кухонным комбайном. Стать передовиком нового быта. Заход вполне по Марксу — от базиса к надстройке. Но вдруг оказывается, что безбытная, антибуржуазная эпоха цветов была рождена двумя самыми что ни на есть прозаическими причинами. Европа была очень молодой — после войны нарожали много детей. Европа была очень богатой. Откуда вывод — антибуржуазность остро нуждается в буржуазности как в своей причине и в своем оправдании.
"Тело и его образ" — второй зал. 60-е были временем освобождения нравов. Женское тело, поясняют нам, тоже стало предметом потребления, товаром, вышло на обложки журналов и на афиши киношек. Сексуальность и распущенность 60-х иллюстрируются такими чудовищными с точки зрения современников вещами, как фотография полуголой Кристин Келлер — манекенщицы, чье имя стало широко известно в связи со скандальными похождениями английских министров, эротическими комиксами типа Барбареллы с едва прикрытыми красотками, а также мини-юбками Мэри Куант. Оно понятно. 60-е — время безграничного доверия чувственным импульсам. И тут посетитель с удивлением понимает, что пугавшее многих освобождение плоти (еще относительно робкое в 60-х, более уверенное в 70-х и остановленное только СПИДом) имело последствия самые прогрессивные и целомудренные. Во-первых, было реабилитировано понятие естественности: появились деланно небрежные спутанные прически (бабетта), "неправильные" лица (Анна Карина), "неправильные" фигуры (Твигги). Во-вторых, расширив границы дозволенного, 60-е вернули сексуальность в культуру и задвинули порнографию в ее специфические, профессиональные, функциональные области.
Два зала посвящены "Галлюцинации". Это рассказ о том, как под сомнение была поставлена реальность. История, использованная Антониони в "Blow Up", иллюстрирует главный для 60-х тезис множественности видения. Объектив фотографа случайно поймал то, чего не увидел глаз. Ты смотришь, но на самом деле ничего не видишь. Нужна другая оптика, другой план, фотоувеличение. Люди 60-х, похоже, считали, что они впервые открыли мир. И обнаружили, что он делится на множество параллельных и не связанных между собой миров.
Для этого не надо было отправляться в дальние путешествия. Наркотики открывали другой, психоделический универсум, легко конкурировавший с кубриковской "космической одиссеей" и металлическими нарядами Пако Рабанна. Наркотики обрубали опыт и здравый смысл, дарили другой опыт и другое видение — иррациональное, чувственное, иногда отнимая жизнь, проходившую отныне "на последнем дыхании". Появлялась иррациональная гармония и гармония иррационального — "Je t'aime, moi non plus..."
"Музыка" (зал четвертый) столь же важна для эпохи и столь же наркотична. "Битлз", "Роллинг Стоунз", Дэвид Боуи озвучили время и дали ему особый, конвульсивный и нежный, темпо-ритм. Здесь Франция скромно уступает место Англии — Серж Гинзбур оттеснен в зал "Политика" — ближе к событиям 1968 года. Впрочем, музыкальная сторона шестидесятых в виде звуковых консервов до СССР добралась и была нами усвоена почти вовремя. Неожиданностей нет, и здесь русский посетитель испытывает единственный укол ностальгии.
Гораздо хуже представляем мы тему последнего зала — "Политика". В Европе к политике относились и относятся куда серьезнее, чем у нас. Выставка называется "Годы утопии". В чем утопия шестидесятых? У нас — в бегстве от реальности. У них — в пересоздании реальности. У нас — "шестидесятническое мировоззрение" с кострами, гитарами и "возьмемся за руки друзья", у них не только психоделические путешествия, но и левый терроризм. У нас все равно было невозможно изменить жизнь, они же всерьез говорили о революции и воевали с войной — вьетнамской, алжирской, корейской. Есть, однако, и общее. Шестидесятые и там и здесь закончились директивно — у нас пражской весной 1968 года, у них — парижской весной того же 68-го.
Слова и вещи
Сам проект этой выставки об утопических годах на удивление утопичен. Ее авторы не пожелали размениваться на вещи, они захотели сделать выставку о сознании. Но сознание стареет раньше всего. И непонятно, где его больше — в вещах или в словах. На тот самый первый вопрос каталога: "Существовали ли шестидесятые?" — выставка с уверенностью отвечает — нет. Она была бы понятна, если бы говорила про стиль жизни, про то, как жили люди, а не про то, как они мыслили.
Чем воскрешать "дух", лучше воскрешать стиль — без сложных концептуальных построений. Такова специфика выставок вообще. Стиль можно воссоздать через подбор предметов. Дух нуждается в слове, следовательно, в толстом каталоге. Каковой и имеется в лучшем виде. В нем статьи об утопии 60-х и их визуальной культуре, о сексуальности и моде, о битломании и декадентском роке, об архитектуре и дизайне, о рисунке и новой волне, о телевизионной революции в Великобритании и французском телевидении, о молодежной английской субкультуре и французской фотографии. Толстая умная книга имеет по сути очень опосредованное отношение к выставке, превращенной в довесок к эффектному каталогу. И даже подозрительно напоминающей часть его рекламной кампании.
60-е годы сейчас в моде. Выставка попадает в эту моду и отчасти ее эксплуатирует. Но заманчивейший проект оказывается разочаровывающим и скучным. Взята очень странная интонация — не ностальгическая, а аналитическая, слишком бесчувственная для чувственной эпохи. Куда лучше 60-е понимают обыватели, гоняющиеся сейчас за вещами того времени. Они выискивают в дорогих антикварных лавках кресла-рюмки и причудливые кушетки, стоящие рядом с ампирными комодами. Они посещают мебельные магазины улицы Риволи, воспроизводящие дизайн поп-арта. Они сидят на этой мебели, они пользуются этой посудой, они слушают "Битлз". И это не худший путь почувствовать 60-е, нежели чтение каталога или странствования по залам в Инвалидах.
КАРИНА Ъ-ДОБРОТВОРСКАЯ, АЛЕКСЕЙ Ъ-ТАРХАНОВ
В парижском Отеле инвалидов открылась выставка "60-е: годы утопии". Все о 60-х: музыка, дизайн, кино, фотография, "предметы, принадлежавшие...". Выставка считается хрестоматийной и основополагающей — водят школьников и т. д. К удивлению русских посетителей представление о 60-х оказалось совершенно разным: у нас — мир вещей, и у них — мир идей.
Выставка в Инвалидах не так уж и велика. Всего пять залов, даже не залов, а комнат. Больше фотографий, чем картин, больше пожелтевших афиш, чем красных телефонов, больше запиленных дисков, чем старых проигрывателей. Если бы не подписи "экспонат из частной коллекции", если бы не раритеты славной эпохи, все могло бы сойти за школьный музей боевой славы. Сюда и водят группы школьников в порядке приобщения к национальной революционной истории (для французов шестидесятые — прежде всего 1968 год, недаром выставка расположилась в музее армии, по соседству с могилой Наполеона). Вместо музея Ленина европейские тинейджеры получили нечто вроде музея Леннона и подолгу разглядывают обложку сорокапятки Two Virgins, изображающей голого Джона в обнимку с голой Йоко.
При своей внешней скромности и даже некоторой убогости выставка пользуется большим и явно незаслуженным успехом. Каждая из пяти комнат имеет свое название, о чем информирует специальная программа, насильно прилагаемая к билету. Вооруженный несколько высокопарным либретто, посетитель приобщается к разным срезам сознания мифологических шестидесятых. Ему объясняют, что автоматический фотоаппарат "кодак" символизирует начало потребительской эры, портрет Б. Б. — новую концепцию телесности, кадры из "Blow Up" — галлюциногенное видение мира, пластинки "Битлз" и "Роллинг Стоунз" — новый темпо-ритм, а плакат: "Прекратим войну в Алжире!" — продолжение артистических хэппенингов. Выставка оставляет стойкое ощущение мистификации, и посетитель покидает ее с твердо сформулированным вопросом, прозорливо вынесенным в начало каталога: "Шестидесятые — существовали ли они вообще?"
Из зала в зал переходя
Первый зал называется "Потребление". Европеец балдеет от технического прогресса, хочет овладеть всем современным комфортом — телевизором, проигрывателем, автомобилем, кухонным комбайном. Стать передовиком нового быта. Заход вполне по Марксу — от базиса к надстройке. Но вдруг оказывается, что безбытная, антибуржуазная эпоха цветов была рождена двумя самыми что ни на есть прозаическими причинами. Европа была очень молодой — после войны нарожали много детей. Европа была очень богатой. Откуда вывод — антибуржуазность остро нуждается в буржуазности как в своей причине и в своем оправдании.
"Тело и его образ" — второй зал. 60-е были временем освобождения нравов. Женское тело, поясняют нам, тоже стало предметом потребления, товаром, вышло на обложки журналов и на афиши киношек. Сексуальность и распущенность 60-х иллюстрируются такими чудовищными с точки зрения современников вещами, как фотография полуголой Кристин Келлер — манекенщицы, чье имя стало широко известно в связи со скандальными похождениями английских министров, эротическими комиксами типа Барбареллы с едва прикрытыми красотками, а также мини-юбками Мэри Куант. Оно понятно. 60-е — время безграничного доверия чувственным импульсам. И тут посетитель с удивлением понимает, что пугавшее многих освобождение плоти (еще относительно робкое в 60-х, более уверенное в 70-х и остановленное только СПИДом) имело последствия самые прогрессивные и целомудренные. Во-первых, было реабилитировано понятие естественности: появились деланно небрежные спутанные прически (бабетта), "неправильные" лица (Анна Карина), "неправильные" фигуры (Твигги). Во-вторых, расширив границы дозволенного, 60-е вернули сексуальность в культуру и задвинули порнографию в ее специфические, профессиональные, функциональные области.
Два зала посвящены "Галлюцинации". Это рассказ о том, как под сомнение была поставлена реальность. История, использованная Антониони в "Blow Up", иллюстрирует главный для 60-х тезис множественности видения. Объектив фотографа случайно поймал то, чего не увидел глаз. Ты смотришь, но на самом деле ничего не видишь. Нужна другая оптика, другой план, фотоувеличение. Люди 60-х, похоже, считали, что они впервые открыли мир. И обнаружили, что он делится на множество параллельных и не связанных между собой миров.
Для этого не надо было отправляться в дальние путешествия. Наркотики открывали другой, психоделический универсум, легко конкурировавший с кубриковской "космической одиссеей" и металлическими нарядами Пако Рабанна. Наркотики обрубали опыт и здравый смысл, дарили другой опыт и другое видение — иррациональное, чувственное, иногда отнимая жизнь, проходившую отныне "на последнем дыхании". Появлялась иррациональная гармония и гармония иррационального — "Je t'aime, moi non plus..."
"Музыка" (зал четвертый) столь же важна для эпохи и столь же наркотична. "Битлз", "Роллинг Стоунз", Дэвид Боуи озвучили время и дали ему особый, конвульсивный и нежный, темпо-ритм. Здесь Франция скромно уступает место Англии — Серж Гинзбур оттеснен в зал "Политика" — ближе к событиям 1968 года. Впрочем, музыкальная сторона шестидесятых в виде звуковых консервов до СССР добралась и была нами усвоена почти вовремя. Неожиданностей нет, и здесь русский посетитель испытывает единственный укол ностальгии.
Гораздо хуже представляем мы тему последнего зала — "Политика". В Европе к политике относились и относятся куда серьезнее, чем у нас. Выставка называется "Годы утопии". В чем утопия шестидесятых? У нас — в бегстве от реальности. У них — в пересоздании реальности. У нас — "шестидесятническое мировоззрение" с кострами, гитарами и "возьмемся за руки друзья", у них не только психоделические путешествия, но и левый терроризм. У нас все равно было невозможно изменить жизнь, они же всерьез говорили о революции и воевали с войной — вьетнамской, алжирской, корейской. Есть, однако, и общее. Шестидесятые и там и здесь закончились директивно — у нас пражской весной 1968 года, у них — парижской весной того же 68-го.
Слова и вещи
Сам проект этой выставки об утопических годах на удивление утопичен. Ее авторы не пожелали размениваться на вещи, они захотели сделать выставку о сознании. Но сознание стареет раньше всего. И непонятно, где его больше — в вещах или в словах. На тот самый первый вопрос каталога: "Существовали ли шестидесятые?" — выставка с уверенностью отвечает — нет. Она была бы понятна, если бы говорила про стиль жизни, про то, как жили люди, а не про то, как они мыслили.
Чем воскрешать "дух", лучше воскрешать стиль — без сложных концептуальных построений. Такова специфика выставок вообще. Стиль можно воссоздать через подбор предметов. Дух нуждается в слове, следовательно, в толстом каталоге. Каковой и имеется в лучшем виде. В нем статьи об утопии 60-х и их визуальной культуре, о сексуальности и моде, о битломании и декадентском роке, об архитектуре и дизайне, о рисунке и новой волне, о телевизионной революции в Великобритании и французском телевидении, о молодежной английской субкультуре и французской фотографии. Толстая умная книга имеет по сути очень опосредованное отношение к выставке, превращенной в довесок к эффектному каталогу. И даже подозрительно напоминающей часть его рекламной кампании.
60-е годы сейчас в моде. Выставка попадает в эту моду и отчасти ее эксплуатирует. Но заманчивейший проект оказывается разочаровывающим и скучным. Взята очень странная интонация — не ностальгическая, а аналитическая, слишком бесчувственная для чувственной эпохи. Куда лучше 60-е понимают обыватели, гоняющиеся сейчас за вещами того времени. Они выискивают в дорогих антикварных лавках кресла-рюмки и причудливые кушетки, стоящие рядом с ампирными комодами. Они посещают мебельные магазины улицы Риволи, воспроизводящие дизайн поп-арта. Они сидят на этой мебели, они пользуются этой посудой, они слушают "Битлз". И это не худший путь почувствовать 60-е, нежели чтение каталога или странствования по залам в Инвалидах.
КАРИНА Ъ-ДОБРОТВОРСКАЯ, АЛЕКСЕЙ Ъ-ТАРХАНОВ