Коротко

Новости

Подробно

Газета "Коммерсантъ" от , стр. 9

 Вечер Сергея Юрского во МХАТе


Месяц во МХАТе

       Нынешний декабрь во МХАТе имени Чехова можно назвать "месяцем Сергея Юрского". Под Новый год ожидается премьера спектакля "После репетиции", где он сыграет вместе с женой, Натальей Теняковой, и дочерью, Дарьей Юрской, а в минувшее воскресенье Юрский дал в Камергерском переулке концерт из нового цикла "Мхатовские вечера".
       
       "Мхатовские вечера" задуманы как цикл концертов-встреч в ожидании грядущего через два года столетнего юбилея театра. Некогда, еще при отцах-основателях, актеры, режиссеры МХАТа и избранные гости в свободные от репетиций часы собирались в театральном фойе и устраивали нечто вроде непринужденных творческих вечеров. Сейчас традицию решено возродить, несколько, впрочем, изменив: вечера проходят в большом зале, а персонажи и темы выбираются в том числе и такие, что выходят за рамки традиционных мхатовских. Новый цикл задуман как часть предъюбилейной кампании по смене сложившегося имиджа театра.
       
       Программу вечера Сергея Юрского — классика русского черного юмора: Достоевский, Булгаков, Хармс — тоже не назовешь безупречно мхатовской. Вступление носило характер отчасти лекции, отчасти размышления — актер пытался найти ответ на вопрос о природе интереса к черному юмору, вызвавшему такой ажиотаж публики, — лишние билеты в воскресенье и вправду спрашивали от угла Тверской.
       Актер, конечно, лукавил: пришли не на черный юмор, а на Юрского. Пришли на его особый чтецкий стиль, в котором игра ритма всегда несет привкус эксцентрики, и даже в самой напевной лирической поэзии обнаруживается тайное "остранение" и находится место для эмоциональных сломов-парадоксов. От этих парадоксов путь Юрского к тому, что весьма условно называется черным юмором, становится если и не всегда успешным, то по крайней мере естественным и убедительным — более убедительным, чем путь через определения вроде "дьявольская игра" или "отсутствие сочувствия", которыми актер пытался в прологе концерта определить суть жанра.
       В последние годы интонации Юрского стали сухими и шершавыми, а слово часто застывает точно в оцепенении, будто оно уже само не знает своего точного смысла и удивляется собственному звучанию. Особенно внятной эта перемена стала на поставленных Юрским в театре "Школа современной пьесы" "Стульях" Ионеско. Увлечением актера стало слово-гримаса, и, может быть, от этого еще резче и дольше стали гримасы мимические. Еще более странным стал особый хрипловатый, гортанный голос; еще более острой пластика, порой напоминающая движения сломанного (или же, что вернее, сломленного) человека-куклы, тщетно пытающегося обрести утерянное равновесие.
       Юрский настойчиво держится этих внятно заявленных интонаций и жестов. И от того персонажи совсем разных авторов переживают "странные сближенья", разгадку которых актер не дает. Так, Аркашка Счастливцев вдруг выходит на одно лицо с пушкинским Мефистофелем, а Несчастливцев — с Фаустом. Странствующие актеры у Островского, безусловно, носители театральных амплуа — но не беккетовских масок, какими вышли у Юрского. Сцена из "Леса" вообще ему не удалась: не нашлось общей интонации-ключа, и потому текст до обидного затвердел. Впрочем, и Пушкин, и Островский прозвучали в концерте лишь как развернутое вступление в тему. А "Сцена из Фауста" в кратком пересказе обыденными "своими словами" гораздо удачнее вписалась в эту тему, чем собственно пушкинский диалог.
       Зато и "Крокодил" Достоевского, и глава из "Мастера и Маргариты", и в особенности миниатюры Хармса вышли смешно и изящно, с точно проработанными оттенками и жестами. После отрывка из "Елизаветы Бам" Юрский вдруг сказал, что подступать к Хармсу ему лично страшно и потому концерт окончен, можно расходиться. Но если публика не уйдет, а свет в зале не включат, то он продолжит. Пауза, повисшая в зале, была если и не хармсовской, то уж точно не мхатовской. Юрский продолжил. И превращенный в постскриптум Хармс оказался ему ближе всех. Вдумчивая эксцентрика актера идеальным созвучием откликнулась на гениальные хармсовские нелепости. Они вмиг обрели плоть и ужас насмерть перепуганной жизни, которая ухает в жалкое и бездонное небытие, не успев толком даже пискнуть о себе.
       
       РОМАН Ъ-ДОЛЖАНСКИЙ
       

Комментарии
Профиль пользователя