В Авиньоне продолжатся юбилейный, 50-й Международный театральный фестиваль (о его открытии Ъ писал 12 июля). В отсутствие французских звезд первой величины внимание фестивальной публики сосредоточено на иностранцах.
По мнению большинства критиков, канадского драматурга Нормана Шоретта не спутаешь ни с кем: у его персонажей всегда есть тайна, придающая их действиям и словам часто загадочный и неуловимый смысл. Давняя вина, пожелтевшее предсмертное письмо, воспоминания о несчастной любви, спрятанная в шкафу веревка или, как в последней пьесе "Путь Индианы", — не забытое за много лет горе, крушение парохода "Индиана". Описание этого парохода становится предметом тяжбы между двумя писателями.
Известная романистка обнаруживает в напечатанной работе молодого литератора большой кусок, списанный из ее книги, — это как раз и есть описание "Индианы". Но начинающий писатель отказывается признать плагиат. Шоретт построил свою пьесу как запутанный детектив, в котором некоторые обстоятельства остаются непонятными до самой развязки, тем более что к теме плагиата добавляются две переплетающиеся любовные интриги. Сам Норман Шоретт так объяснил свой замысел: "Мне пришла в голову странная идея сделать то, что до меня уже было кем-то сделано: превратить акт копирования в творчество". По его мнению, переписывание чужих текстов, тем более любимых авторов, составляет род терапии, которая должна помочь освобождению собственного голоса.
Идею Шоретта назвать оригинальной трудно — примерно об этом же Борхес написал знаменитую новеллу "Пьер Менар, автор 'Дон Кихота'". Однако показанный в Авиньоне канадским театром "Убу" из Монреаля "Путь Индианы" в постановке Дениса Марло вызвал восторг публики. Это тем более примечательно, что современная американская драматургия — от Давида Мамета до Сэма Шеппарда, типичным образцом которой является пьеса Шоретта, сегодня не пользуется популярностью в Европе. Тем более что во Франции такого рода интеллектуально-психологическая драма, способная трогать широкую аудиторию, имеет своих удачливых представителей в лице Ясмины Реза и Эрика-Эммануэля Шмитта.
Тема тонущих кораблей на фестивале неожиданно получила продолжение: молодой режиссер Пьер-Ален Шапюи показал спектакль по пьесе Ганса Магнуса Энценбергера "Гибель Титаника". Ее жанр с трудом поддается определению; сам автор обозначил свое произведение как "тридцать три песни". Слово "песни", вполне в духе Энценбергера, можно было бы заменить на "послания в бутылках", "сигналы бедствия" или даже "спасательные лодки". В истории гибели "Титаника" автор популярных романов "Европа! Европа!" и "Жизнь и смерть Буэнавентуры Дуррути" видит неисчерпаемые возможности метафорического толкования — от крушения индивидуальной судьбы до гибели искусства и конца света. "Мы все плывем на одном корабле", — повторяет он. Кто кормчий на этом обреченном судне? Капитализм? Сталинизм? Всемирный банк? Европа? Не пытайтесь найти единственно правильное имя — любое из названных подойдет с равным успехом.
Крах европейской культуры остро переживается не только в самом Старом свете. Спектакли руководимого Уильямом Кентбриджем Йоханнесбургского театра марионеток не несут на себе печати made in Africa: здесь нет ни тамтамов, ни пестрых тканей. Пожелтевшие фотографии, волшебные фонари, деревянные куклы, клаксоны, старинные телефоны, антикварные предметы неведомого назначения — всеми этими приметами "европейскости" переполнены постановки двух классических немецких текстов, "Фауста" Гете и "Войцека" Бюхнера.
Йоханнесбургский театр в его нынешнем состоянии — плод удачного соединения традиционного театра марионеток и приемов художественной мультипликации. Театр возник в 1981 году и уже давно стал известен за пределами страны, в основном благодаря смелым экспериментам по соединению на сцене марионеток и актеров. Уильям Кентбридж, родившийся в семье литовских евреев, бежавших в Южную Африку в начале века, сменил несколько профессий. Он изучал политологию, преподавал графику, играл в популярном парижском театре Жака Лекока, работал сценографом на телевидении и заслужил себе славу оригинального мультипликатора.
Его спектакли пропитаны ностальгией и детскими воспоминаниями. Его мир — это безвозвратно утраченная Европа начала века, осколки которой можно встретить в разных уголках света, в том числе и в Йоханнесбурге. Однако этот, по выражению Кентбриджа, "груз Европы, покоящийся на крайнем юге Африки", не мешает двум спектаклям отражать и реальности современной Южной Африки.
В Войцеке с его изможденными чертами, бессильными движениями и беспорядочно свисающими лохмотьями художник воплотил образ иоганнесбургского клошара. В марионетке Фауста угадываются черты Браззы, бельгийского исследователя Южной Африки, жившего в прошлом веке, а Маргарита напоминает известную в Конго сестру милосердия 20-х годов. Действие "Фауста" начинается в Мозамбике и затем разворачивается в разных уголках африканского континента. Здесь можно найти намеки на недавние эпизоды колониальной истории, вплоть до отмены апартеида и визита Манделы в Восточную Африку. Социальным аллюзиям не чужд и "Войцек": капитана и доктора играют белые, Войцека и остальных героев — черные.
Пятьдесят лет назад основатель Авиньонского фестиваля Жан Вилар мечтал о децентрализации французского театра, о лишении Парижа прав культурного монополиста. И фестиваль во многом свою задачу выполнил. Полвека спустя превратившемуся в едва ли не самый популярный театральный форум мира Авиньону волей-неволей приходится решать противоположные задачи — собирать остатки утраченного.
АРИНА Ъ-ВАСИЛЬЕВА