Перед прощальным спектаклем АНЬЕС ЛЕТЕСТЮ ответила на вопросы МАРИИ СИДЕЛЬНИКОВОЙ.
Фото: Photo Julien Benhamou/Opera national de Paris
— Вы говорили, что сцена для вас — наркотик. Как будете без него жить?
— Мой контракт этуали истек. Мне 42 года, и я должна уйти на пенсию, независимо от формы. Но я не прекращаю танцевать. Уже есть договоренности: я буду выступать с труппой Оперы, с другими театрами как приглашенная балерина. Буду танцевать до тех пор, пока мое тело не скажет мне "нет".
— Что значит для вас этот прощальный спектакль?
— Он подводит черту, с ним заканчивается 30 лет моей жизни в Опере, если считать вместе со школой, в которую я поступила в 1983 году. Богатый, насыщенный, счастливый период. Сейчас начнется другая жизнь. Я должна освободить свою раздевалку в театре, у меня уже не будет здесь своего места, не будет графика спектаклей, появится больше свободы. Поменяются приоритеты, жизнь, возможно, станет менее напряженной.
— Помимо выступлений, чем вы будете заниматься?
— Уже с этой недели начну репетировать с солистами "Спящую красавицу". Мне безумно интересно передавать молодым балеринам то, чему меня научили. Как строить картинку, как показывать чувства, какой быть на сцене — сильной, ласковой, властной. Хореографию они выучат и без меня, им не нужны советы по технике, а вот понимание сложности образа приходит не сразу, над этим нужно много работать. И я продолжу создавать костюмы. Это моя параллельная работа уже десять лет, как и частное репетиторство. Когда молодые танцовщики и балерины меня просят, я готовлю их к конкурсам, к гала.
— Свою первую большую роль — Гамзатти в "Баядерке" — вы получили благодаря Нурееву. Как это произошло?
— Это был 1992 год, я была артисткой кордебалета, станцевала к тому времени несколько партий в "Блудном сыне" Баланчина, в "Юноше и смерти" у Пети, Форсайт меня выбрал для своего балета "In the Middle, Somewhat Elevated". Но Гамзатти — это другое, это партия для этуали. И когда Нуреев ставил "Баядерку", он хотел, чтобы эту роль танцевала я. Но кордебалет труппы уже поделился между спектаклями — одновременно готовились "Баядерка" и "Жизель" Матса Эка, и после того как группы определены, переходов быть не должно. Нуреев тогда уже не был директором Оперы, ему на уступки никто не хотел идти. А он упирался, и в итоге я получила эту партию, которая мне тогда была не по чину. И, конечно, она меня из кордебалета тут же выдвинула вперед. Был скандал. Ревность, зависть, какие-то постоянные стычки. У успеха всегда есть оборотная сторона. Но я несказанно рада, что он выбрал именно меня и много работал со мной.
— Но после этой роли, высшего балетного ранга — этуали — вам пришлось ждать еще долгих пять лет. Вам никогда не хотелось уйти из Парижской оперы?
— Хотелось, как раз именно в этот период. Я ждала номинации, но статуса этуали мне никак не давали. Были большие роли, поездки, гастроли, меня приглашали танцевать по всему миру, но я по-прежнему была первой танцовщицей. Вместе с тем мне было приятно, что меня приглашают не за статус, а за мою работу, то есть в какой-то степени за рубежом меня ценили больше, чем в родном театре. В тот момент, конечно, у меня были сомнения. Я спрашивала себя, что я делаю не так, в чем моя ошибка. Тогда было непросто, но теперь я понимаю, что не номинировали по простой причине: в тот период гендиректор Оперы Юг Галь решил сократить количество этуалей, чтобы этот статус был действительно маркой, чем-то исключительным, и мне пришлось дожидаться освобождения "звездного" места.