Октябрь 1993 в лицах

21 сентября 1993 года выходит указ президента №1400 о конституционной реформе, которым узурпируется власть в нарушение действующей Конституции и законодательства. Все полномочия до выборов, в том числе законодательные, президент России присвоил себе. Что должен делать нормальный человек в ситуации, когда попирается основной закон страны, попирается в целом законодательство страны? Тем более человек, который принимал присягу страны? Безусловно, я занял ту позицию, которую должен был занимать,— противостоять этому. А дальше был съезд, который на основании заключения Конституционного суда по этому указу назначил меня исполняющим обязанности президента. Ну а дальше пошла нормальная работа с депутатами. Мы тогда предложили идеальную формулу — одновременные выборы в парламент и президента страны. Когда меня назначили и. о., я написал заявление, где четко и ясно изложил свою позицию: участвовать в выборах президента страны и парламента не намерен. Но, несмотря на это заявление, до сей поры звучат крики: вот, мол, Руцкой хотел присвоить себе власть. Глупость все это.

Из всего того, что тогда произошло, я больше всего сожалению о трагической гибели людей, защищавших Конституцию. Когда проводилась дактилоскопическая экспертиза, то было доказано: ни одного человека из оружия, изъятого из Верховного Совета, убито не было. Естественно, возникает вопрос: а из какого оружия убивали людей? Потом кричали, что все эти убитые — фашисты, бандиты, уголовники. Но если взять официальные документы, то из 160 погибших нет никого, кто имел бы судимость. То есть это были приличные, порядочные люди, защищавшие закон. А чем закончила страна? Тогда у Бориса Николаевича был главный аргумент: ему мешают работать Верховный Совет и Съезд народных депутатов. Хочу напомнить, съезд по старой Конституции был высшим органом власти. Так с 1993 года никто не мешал и чем закончила страна? Дефолтом 1998 года, неспособностью платить по своим долгам. Плюс война в Чечне, брошенные мирные граждане, солдаты и офицеры, развал промышленности, развал сельского хозяйства, Тогда дошли до того, что полтора года вообще не платили пенсии. Вот к чему пришли, уничтожив законодательный орган страны и высший орган власти. А оценку действиям Кремля тогда не мы давали, а Конституционный суд. Когда Ельцин выступил по телевидению с указом об особом порядке управления страной, то за это выступление Конституционный суд вынес заключение — это нарушение Конституции и законодательства, и президент подлежит отстранению от занимаемой должности. Так что какие здесь могут быть разговоры и споры, кто прав, кто виноват? Господа, суд вынес решение…

Затем, ельцинская власть объявила амнистию. Амнистия им нужна была для того, чтобы оправдать свои действия. Лично я амнистию не подписывал, так как амнистия — это признание своей вины. Я же себя виновным не считаю.

Две недели безвылазно сидел у себя в кабинете и писал проекты указов президента о временных органах государственной власти в Российской Федерации, о выборах в Государственную думу и Совет федерации.

Впервые была проведена общероссийская кампания двумя разными федеральными силами. Хотя на деле кампанию эффективно вела лишь президентская команда. До 1993 года никто в стране не знал, что такое политическая реклама. Разработка речитатива «Да—да—нет—да» была важным коммуникационным решением, которым мы гордимся. Оно было из области рекламы — не разъяснять суть поставленных вопросов, а внедрить в общественное сознание: приходите и голосуйте так, если любите президента. В 1996 году этот прием был повторен во время кампании «Голосуй или проиграешь». Совещания были абсолютно разношерстными — и у этого были свои минусы: нам, пиарщикам, предлагавшим продукты, которые надо было утверждать, не удалось в итоге согласовать ни одного печатного носителя с этой речевкой. Всегда находился какой-то умник с начальным художественным образованием, который говорил: надо поменять цвет, шрифт, еще что-то.

Масштабы в смысле сумм и вовлеченности людей в коррупционные схемы выросли за 20 лет в разы. Другое дело, что бюджет тогда был куда скромнее. Особенность того времени — развиты были разные распределительные функции государства. Верховный совет, например, полностью контролировал Центральный банк. Они могли выдавать разного рода льготные кредиты. Если сегодня эта процедура систематизирована, то тогда это часто было индивидуальное решение кого-то из руководства ЦБ или ВС.

Сидел у себя в кабинете в Белом доме, руководил и пытался нейтрализовать этот позорный путч, который организовали Ельцин и его банда в погонах. В своем большинстве тогда были прекрасные депутаты, которые показали подлинный человеческий характер, гуманизм и приверженность законам, справедливости. Были служащие, в том числе молодые женщины, которые ежедневно были вынуждены пробираться сквозь строй этой банды в погонах, чтобы служить справедливости и закону. Иногда эти женщины были в синяках, так как над ними откровенно издевались. Но у них, у депутатов, было понятие долга. Наши депутаты показали умение защищать свою честь и честь своих избирателей. Они объявили войну этой несправедливости. Это меня больше всего поражало и восхищало. Это самое большое впечатление от тех двух недель, когда мы изнывали от оскорблений, в том числе со стороны прессы и так называемых демократических сил. Горбачев их не устраивал своим демократизмом — им нужна была сильная рука. Тогда все они мечтали о сильной руке. Вот я теперь никак не могу понять некоторую часть нашей прессы, которая все критикует Путина. Сама же пресса добилась этой сильной руки, так чего теперь хотите? Вернитесь к событиям 1993 года, проанализируйте свое позорное поведение, и, прежде чем критиковать нынешнее руководство, увидите, что вы сами его и породили. Путинское правление — это еще либеральное правление. Правление на основе Конституции, которую создал Ельцин на пепелище Белого дома, на пепелище расстрелянной демократии. А ведь к власти мог бы прийти совсем другой человек, более жесткий и властный, который зажал бы всех, и никаких Навальных и выборов не было бы до скончания веков.

Телевидение и СМИ поддерживали нас, но совсем не из финансовых соображений. Например, сразу четыре демократически настроенных депутата съезда были сотрудниками популярных тогда «Аргументов и фактов», газета нас поддерживала из убеждений. «Ночные волки» во главе с Хирургом (Александр Залдостанов по прозвищу Хирург — президент ассоциации байкеров «Ночные волки», в 2013 году награжден орденом Почета.— «Ъ»), который сейчас поддерживает Владимира Путина, тогда ездили и агитировали за команду Бориса Ельцина. Это, наверное, было похоже на современные PR-технологии.

С 21 сентября я ночевал в Доме Советов. Я спал на полу в коридоре, укрываясь ковровыми дорожками. 29 сентября на площади у метро «Улица 1905 Года» я пытался остановить беспредел ОМОНа, который избивал москвичей, выступавших против поправок к Конституции. Я попал под эти дубинки, и следующие десять минут ОМОН избивал меня ногами и руками. В результате я оказался в больнице имени Склифосовского с перебитой рукой, разбитой головой и сотрясением мозга. Поэтому, к сожалению, 3–4-го числа я не был в Белом доме, но своими глазами наблюдал все то, что творилось в тот период на улицах Москвы.

Я хотя и был уже уволен, но был в те дни в подразделении. Я узнал заранее о том, что руководители «Альфы» и «Вымпела» вызваны к Ельцину и готовится штурм. И могу сказать, что те события поставили определенный водораздел в нашей истории. Если бы «Альфа» и «Вымпел» в то время поступили по-другому или выполнили приказ покойного Ельцина так, как хотел он, со штурмом и потерями, то история могла бы повернуться в другую сторону. Конечно, офицеры не колебались, и они знали, что приказ надо выполнять. Но вместо штурма они вышли на переговоры и заявили, что не хотят крови. В те дни это было оптимальное решение, которое позволило сохранить жизни защитникам Верховного Совета, ведь воевать против «Альфы» бесполезно. Думаю, что это правильное решение и они до сих пор благодарны тем офицерам. Если бы победил ВС, то история была совсем другая. Думаю, не было бы такого дикого капитализма, какой мы имеем сейчас. И коррупции такого масштаба тоже не было бы. Но такой ситуации быть не могло, ведь вне зависимости от современного отношения к Ельцину в то время его авторитет был еще высок и он мог отдавать приказы, которые выполняли военные и спецподразделения.

Все сентябрьские дни и начало октябрьских находился в Верховном Совете. 3 октября стало очевидно, что происходит что-то радикальное и новое. Я участвовал в очередном заседании Съезда народных депутатов, затем видел из окон своего кабинета, как стал отходить ОМОН, разрозненные группы демонстрантов направлялись к зданию Верховного Совета. Потом закрутились события. После этого я был на переговорах в штабе Московского военного округа, в Министерстве госбезопасности, ночью вернулся в Верховный Совет, а утром уже находился под обстрелом в своем кабинете. Во второй половине дня, когда выстрелы затихли, мы смогли перебраться в центральную часть здания. Затем организовывал выход защитников через первый подъезд, на улице стоял с ними достаточно долгое время. После того как всех повели к метро, а затем начали избивать, был задержан и отправлен в тюремную камеру. Вот хроника тех двух дней. Больше всего запомнилось, когда мы выходили из горящего Верховного Совета, как тысячи и тысячи любознательных сограждан, которые усеяли все крыши окрестных домов, смотрели молча на обстрел здания и убийство людей. Если бы победил Верховный Совет, была бы абсолютно другая ситуация в стране. Позиция Верховного Совета заключалась в совершенно другой экономической реформе — социально ориентированной, мы бы избежали бандитской приватизации. То, что происходит сейчас,— это прямое последствие государственного переворота Ельцина осенью 1993 года. Была бы совершенно другая ситуация и страна.

Ночью я был в Совете безопасности, когда стрельба была уже шла вовсю на Тверской и в Останкино. До этого я вел переговоры в Свято-Даниловом монастыре, третьего числа в районе полпятого позвонил Попцов и сказал: «В городе идет стрельба, просьба вас с Лужковым приехать и выступить, надо успокоить москвичей». Приехали на Шаболовку — там пустота, только один автоматчик ходит. Олег сказал, что не надо приезжать в Останкино, нам выслали бригаду, договорились, что выступать будет один Лужков: вдвоем было неудобно. Выступили, я поехал в Кремль, который стоял в темноте. Стоял вертолет, я понял, что Борис Николаевич здесь. Ждали армию, когда войдут войска. Мы не готовились ни к каким военным действиям, надеялись, что разум победит, но оказалось — нет. Естественно, из Кремля, из гарнизона отдавали по несколько человек туда и сюда — для защиты самого Кремля осталось не так много людей. Это было третьего. Потом позвонил Брагин: «Сергей Александрович, что делать? Черномырдин приказал отключить первый канал?» Я ответил: «Что меня спрашиваешь, обстановку знаешь, она опасная, как ты видишь? Раз опасная, отключай». После этого первый был отключен, в полную силу начал работать второй канал. Мы оставались в Кремле всю ночь, смотрели репортажи и за все очень беспокоились. Где-то без двадцати девять мне позвонила Джуна и сказала, что она видит, как в Москву идут танки. Они действительно шли по Минскому шоссе. Сразу отрядили несколько единиц спецтехники в Останкино, чтобы там все успокоить. Для меня было абсолютно понятно, что если жестко не поступить, утром может начаться усиление военных действий и гражданская война. Борис Николаевич отдыхал какое-то время: напряжение сказывалось. В два часа поехали в Министерство обороны на Совет безопасности, охрана была очень жесткая, никого не пускали по нашим документам, я прошел только с помощником Грачева. Черномырдин вел встречу, Борис Николаевич сидел и молчал, Черномырдин спрашивал, что будем делать, но все молчали. Коржаков дал слово своему заместителю, контр-адмиралу, у того был план, чтобы танки стреляли не по верху, а по низу, с другой стороны, это был бы сигнал для того, чтобы вышли люди из здания. Мы не думали, что Белый дом освободится, но оттуда вышло порядка 2000 человек. Остались депутаты и вот буяны, эти отставленные генералы, Руцкой, банда Баркашова. Их показывали по монитору, я звонил и спрашивал, почему не начинается операция. Оказывается, не привезли болванки, только боевые снаряды. Болванки привезли только в полдесятого. Танки зачем-то вышли на мост, первые выстрелы и крики «ура», очень тяжело на все на это смотреть было. Когда стало темнеть, начались серьезные волнения. Утром стало понятно, что все, кто был в «Останкино», укрылись в Белом доме, то есть сосредоточены в одном месте, что было легче. Звонил Ельцин, говорил про 164 убитых во всей операции во все дни. Я предложил ему опубликовать фамилии погибших в «Московской правде», он согласился — мы опубликовали весь список. Пятого числа начались будни — стало понятно, что надо делать срочно Совет федерации помимо Госдумы. Юрист из Франции нам подсказал по поводу Конституции, посол Рыжов Юрий Алексеевич позвонил мне и сказал, что французский юрист, занимающийся российским правом, предложил 12 декабря с выборами в Думу делать и референдум по Конституции.

Была во Владимирской области на даче, когда стали захватывать мэрию, поехала в Москву на такси, ехала по абсолютно пустым улицам, где не было ни одного милиционера даже. Приехала на Старую площадь, Правительство раньше там сидело, на входе даже охранников уже не стояло. Там были Гайдар и другие члены правительства. Потом выходила со всеми на Красную площадь, была со всеми вместе, в гуще событий, готовилась к тому, что меня тоже арестуют и посадят. Запомнилось, как приняла душ дома, думаю: «Если будут сажать в тюрьму, так хоть чистой сесть». Потом позвонила близким, чтобы не оставляли дочь одну, которая была маленькая и виду не показывала, что тоже волнуется и чувствует, что маме грозит опасность. А когда приехала с маленькой сумочкой на Старую площадь, когда открыла неожиданно тяжелую сумку, увидела там икону, которую положила мне моя маленькая дочь. Она, оказывается, все понимала и пыталась меня таким образом защитить и поддержать. Я даже прослезилась.

Я находилась непосредственно в Белом доме, там принимала в момент расстрела православное крещение, там меня расстреливали семь или восемь часов, я уже не помню. Больше всего запомнилось, когда я проснулась в семь часов утра, была на 19-м этаже, в этой башне, лифты не работали, туалеты не работали, было очень холодно. Я выглянула в окно на 19-м этаже, окна выходили на Москва-реку, и увидела, что стоят танки и на земле уже лежат расстрелянные люди. Я быстро разбудила всех, кто был на этаже, мы начали быстро спускаться, а в этот момент начали палить по окнам. Так под пулями мы спустились на третий этаж в непростреливаемый зал, потому что там башня, еще шестиэтажное обрамление этой башни, которое не позволяло просто простреливать. Еще запомнилось, когда мы вышли оттуда, к нам пришли представители группы «Альфа», они сказали, что их послали нас убить, но они не могут взять на себя такой грех, сказали: «Мы вас выведем». Когда они вывели нас к Москва-реке, опять начали стрелять, они пообещали, что попытаются нейтрализовать снайперов, которые стреляли с американского посольства и гостиницы «Украина», сказав нам рассеиваться и как можно быстрее уходить, рассредоточиваться пол жилмассиву — мы ушли направо. Зашли в какой-то подъезд, опять пули свистели, поднялись на пятый или шестой этаж, нас было несколько женщин, не только депутаты, но и сотрудники аппарата Верховного Совета России, вышел мужчина покурить и сказал нам: «Заходите, женщины, такие, как вы, у меня уже есть». Мы зашли, он нам сказал, что в 91-м у него располагался в квартире штаб по поддержке Ельцина, но говорит: «Когда я выходил с собакой погулять и видел, как вас обнесли колючей проволокой, оставили без хлеба, воды и тепла, всего остального в течение десяти суток, я понял, что если сегодня вы уйдете молча и склоните голову, то завтра эта участь коснется всех нас, я знаю, что вы из Белого дома, оставайтесь до утра, я постараюсь вас потом вывести всех». Что он потом, кстати, и сделал, еще и накормил нас, и напоил чаем с бутербродами. Я этому человеку очень благодарна, я подарила ему фонарик, с которым я ходила по темному Белому дому. Меня поразило, как люди быстро прозревали и увидели с ужасом, что творит эта власть. Если бы мне пришлось пройти мой политический путь, я бы прошла его так, как я его прошла, я там приняла православное крещение, я не жалею об этом, как и ни о чем не жалею. Победил бы Верховный Совет, я думаю, была бы абсолютно другая ситуация, была другая экономика. Понятно было, что шоковая терапия, лихая приватизация ни к чему не приведут, когда породилось ворье и жулье, хорошие люди остались ни при чем. Вся эта кадровая чехарда, когда нужен не профессионализм, а близость к телу, это же всем понятно и очевидно. Я не идеализирую депутатский корпус: там разные были, в том числе и мои оппоненты, критиковавшие меня в 91-м, когда я выступала с известным политическим заявлением, нас вместе потом и расстреливали, они просили прощения. Хуже, чем то, что случилось, просто не может быть. В страшном сне не представить таких последствий. Все это больно видеть, лучше бы мы оказались тогда неправы: мне было бы проще, но жила бы страна по-другому. Мне нечего скрывать и бояться, это моя точка зрения — я от нее никогда не откажусь. Все это пережито, из песни слов не выкинешь.

3–4 октября я считал убытки. Я зашел в Белый дом, мы пытались спасти, что там было. Спасали орденскую кладовую с Баскаевым, наградную кладовую, старались, чтобы там растащили как можно меньше, потому что здание горело, оно было залито и с выбитыми стеклами. Пытались хоть как-то выяснить, что ж там происходит. Наутро нашли женщину-кассиршу, которая закрылась вместе с сейфом в комнате, сняв табличку. Мы спросили ее: «Что ж ты не ушла? Если бы комнату взломали, тебя б убили». Она ответила: «Если бы деньги расхитили, мне все равно не жить». Вот такая героическая женщина! Там шел штурм, а она в обнимку с сейфом всю эту ночь пережила, потому что там были довольно большие деньги, они все, кстати, целы остались благодаря ей. Вот такие русские женщины! Кстати, первыми пришли наводить порядок в Белый дом сотрудницы из бухгалтерии: они говорили, что у них там документы, они не могут все это бросить, хотя здание еще продолжали тушить. В момент самого обстрела я находился еще в одном здании Верховного Совета на Новом Арбате, там несколько стекол пробило. Потом пошел к Белому дому, меня страшно поразило, что люди шли как на парад, с детьми даже. Я говорил: «Ребята, вы куда идете, там же стреляют?». Они отвечали: «А мы посмотреть». Там было огромное количество зевак. Я уже никого не уговаривал в тот день, я делал это раньше, пока меня еще не выгнали из Белого дома — меня же исключили официально, я не мог там находиться и перешел на Новый Арбат. До этого пытался уговорить, так как понимал, насколько все это страшно может быть. Когда мы вошли в здание четвертого числа, там было огромное количество растяжек, мин, таких «сюрпризиков» оставлено по разным комнатам. Победил бы Верховный Совет, конечно, ситуация сложилась бы по-другому, потому что у Верховного Совета не было конструктивной программы, он был настроен на борьбу с Ельциным. Победить-то, может, и победил бы, а далее мы бы свалились в очередной виток абсолютно не пойми чего. Все равно в итоге плохо, потому что погибли люди, а это всегда страшно, многие погибли совершенно непричастные. Наверное, можно было обойтись и без танков, но надо еще за год до этого делать другие шаги. А скорее сразу после 91-го года проводить новые выборы — тогда бы у нас власть соответствовала той стране, в которой мы оказались. Наверное, таких вещей не произошло бы. Я не о том, кто бы прошел — по выборам 93-го помним, что прошли и коммунисты, и демократы. Но были бы другие депутаты, другие люди, а это очень важно: они бы соответствовали стране. Огромное количество из участвовавших в событиях 93-го (с обеих сторон) не прошли затем на выборах — их люди отвергли. В тех странах, которые после распада СССР сразу провели выборы, у них все было спокойнее.

И 3, и 4 октября, и все годы до этого, и после я продолжаю защищать свою родину. В 12 лет надел погоны, сапоги, я воспитанник Воронежского Суворовского училища, 6 лет суворовцем, 4 года курсантом, 37 лет календарной службы. Я был и остался патриотом Советского Союза. Третьего числа мне запомнилось сообщение, уже когда была взята мэрия, уже произошел расстрел в «Останкино», о том, что Зюганов сказал не выходить на улицы, сидеть по домам, что это провокация, призвал не принимать никакого участия. Я сказал тогда: «Или дурак, или большая гнида!» Далее я только утвердился в своем мнении, он потом за все это исключил меня из рядов КПРФ, из рядов моей партии. Конечно, если бы победил Верховный Совет, тогда ситуация по-другому сложилась бы в стране и сейчас бы все было по-другому. Не было бы 20 лет правления этого ЕБээНа, как народ его давно уже сокращенно зовет. Мы бы не докатились до этого ЕБээНа, ситуация была бы иной.

Хотя внутри Верховного Совета я был в оппозиции к руководству, то есть к команде Хасбулатова, в те дни я был среди защитников Белого дома. Я был избранным народным депутатом, а Ельцин совершил государственный переворот. События тогда могли бы закончиться и победой Верховного Совета, но было бы так лучше — сложный вопрос. Руководство Верховного Совета на тот момент, да и вообще, было не очень дееспособно. Ситуация могла разрешиться и путем переговоров, но виновником того, что договоренность не была достигнута, стал Ельцин, совершивший переворот. Искусство политики — это искусство поиска компромиссов. Съезд народных депутатов вытащил его из политического небытия, принял закон о президентстве, выдвинул его на эту должность, наделил его чрезвычайными полномочиями для проведения реформ. И только когда оказалось, что реформы осуществляются совсем не так, как Ельцин сам же обещал, то есть самым разрушительным и радикальным для России образом, большая часть народных депутатов перешла в оппозицию к нему. Он периодически обманывал съезд. Чего стоит только акция с так называемой народной приватизацией. Верховный Совет принял закон об именных приватизационных счетах с крупной по тем временам суммой. Но эти деньги можно было потратить только на участие в приватизации. Ельцин же воспользовался чрезвычайными полномочиями и в момент летних каникул издал указ о приватизационных чеках Чубайса. Большинству населения этот указ ничего не дал, а те, кто уже бандитским путем заработал капитал, скупали эти ваучеры вагонами. Таким образом, Ельцин выбирал тактический разрушительный путь. Именно его сторона не могла договориться. Большевистский подход возобладал в его команде, и это привело к кровавому государственному перевороту. И сегодня, думаю, Россия так и не сделала выводов из той ситуации. Собственно, выводов несколько. Во-первых, это был переворот и попрание Конституции. Ельцин перешагнул через все, и это стало примером для политиков, оппозиции, простых граждан. Одной из главных задач посткоммунистического общества было воспитание правосознания людей. А какое может быть правосознание, когда власть так кроваво и нагло попирает право, на виду у всей планеты расстреливая парламент из танков? Во-вторых, если демократы ведут себя так, призывают Ельцина к дальнейшим репрессиям, у общества формируется определенное отношение к понятиям либерализма и демократии. В-третьих, у нас до сегодняшнего дня нет полноценного парламента. Есть некая послушная администрации президента команда нажимающих на кнопки и штампующих законы. И это именно потому, что тогда был расстрелян парламент, а вместе с ним многие начинания, например принцип многопартийности.

Во время октябрьских событий я был в Москве на работе в Конституционном суде. Отнесся к этим событиям я очень плохо, очень тягостное было ощущение: была нарушена Конституция, не было ничего хорошего. То были самые окаянные дни в моей жизни. Как судья я тогда не был ни на чьей стороне, но, думаю, в той ситуации Верховный Совет уже не мог взять верх. Самое яркое воспоминание — когда пошел гулять с детьми и увидел напротив здания Министерства иностранных дел огромную толпу людей, которая неслась по Садовому кольцу в сторону Белого дома. Уверен, мы сделали выводы из тех событий и это во всех отношениях пошло на пользу. Мы стали еще лучше понимать опасность таких революционных действий.

Я был на своей работе, руководил охраной президента. В наши дни все кругом кричат «Расстрел Белого дома! Расстрел Белого дома!». Это чушь. Для сравнения: при расстреле нашего «Останкино» погибло 140 человек, у Белого дома — всего 10. Больше всего меня поразило поведение некоторых лиц. Например, Руцкой и Хасбулатов были пойманы и арестованы, но не были наказаны, а отпущены под амнистию, хоть они этого и не заслужили. Думаю, можно было избежать жертв, но все началось не с Белого дома. Сначала были беспорядки на Смоленской площади 2 октября, затем они продолжились 3-го и уже потом переросли в атаку мэрии и Белого дома. И поначалу практически никто не пострадал. Но большая группа людей собралась, забрав оружие у охраны Белого дома, и по команде Руцкого и Хасбулатова пошла на «Останкино». Уже там началась стрельба по невинным людям. При защите телецентра героически действовал спецотряд «Витязь» из МВД, благодаря им «Останкино» было спасено, но жертв избежать не удалось. Вообще, у Верховного Совета не было никаких шансов на победу. Хотя и с их стороны была серьезная команда.

Помнится, конечно, жесткий конфликт и отсутствие реального желания искать компромиссы как у той, так и у другой стороны. И та, и другая стороны были убеждены, что у них есть все шансы на победу, и вступать в переговоры они не хотели. Даже то, что компромисс может не допустить кровопролития, они не хотели понимать. Тогда все концентрировалось в Москве, и, в отличие от 1991 года, волнения не выплескивались в регионы, основные страсти кипели в столице, а страна по большей части безмолвствовала. Оказавшись вне правового поля, та же прокуратора, которую я возглавлял, была лишена возможности как-то повлиять на ситуацию, опираясь на какой-либо закон, потому что противоборствующие стороны вышли из рамок правового поля. Чувствовалось бессилие. После расстрела Белого дома на следующий день я туда приехал, чтобы оценить возможность проведения следственных действий: там же были убитые, кровь. Надо было оценить организацию работы по осмотру места происшествия, понять, сколько потребуется времени, сколько следователей, как фиксировать, Ведь местом преступления был целый Белый дом. Находясь там, я получил звонок, что со мной хотят встретиться и передать указ Ельцина о моей отставке. Обида? Никакой обиды с моей стороны на это не было. Я был членом Верховного Совета, который был разгромлен силовым методом, а победившая сторона должна была иметь прокурора, который в интересах победившей стороны должен провести расследование. Я же был непосредственным участников всех событий и переговоров, до последнего дня встречался и с этой стороной, и Хасбулатовым. Понимаю, что в случае победы Верховного Совета при том раскладе политических сил это было бы временное отступление Ельцина. Месяц-полтора — и мы бы получили серьезное продолжение. В то время разрядить обстановку просто так было нельзя. Там было глубоко укоренившееся желание не искать компромиссы. Но после этих кровавых событий — а это было уголовно наказуемым деянием со стороны власти — Ельцин не пошел на узурпацию власти и диктатуру, а все же объявил референдум о Конституции. Пусть впопыхах, пусть в большинстве своем народ не читал Конституцию и совершенно бездумно за нее проголосовал, но это было возвращение в правовое поле. Это была попытка вернуться к цивилизованному государству. Хотя пути развития событий были разные: можно было заморозить ситуацию, год-два вообще обойтись без парламента. Я не говорю, что выбрали лучший выход. Но это была хирургическая ситуация, после которой стали приниматься правильные меры.

Юрий Слободкин, депутат Верховного совета:

С 1992 года Конституция, принятая в 1978 году, была уже российской, съезд народных депутатов внес многочисленные изменения в главу о правах и свободах человека. Поэтому, когда Ельцин поднял вопрос, является ли она конституционной, мы возмутились и начали скандировать: «Позор! Позор!». Борису Ельцину нужно было оправдание своим действиям по коренному изменению государственного строя. А Конституция 1978 года высшим органом власти в стране признавала съезд, а не президента. Во время выступления председателя ВС в зале поднялся такой гвалт, что он и фразы сказать не мог. В итоге Хасбулатов махнул рукой и пошел к выходу из Мраморного зала Кремля. Вслед за ним пошли мы.

Больше всего меня потрясло всемирное вероломство. Даже Рейхстаг подожгли ночью, а Белый дом расстреливали из танков днем, когда весь мир мог это наблюдать. Я тогда выступил по телевидению с призывов, 62 губернатора готовы были приехать и вести переговоры. Патриарх Алексий готов был стать посредником на этих переговорах. Все искали варианты, предлагали досрочные выборы в декабре. Но им надо было устроить показательный расстрел советской власти, чтобы потом все разворовать и растащить. Ельцинская камарилья рвалась поскорее распродать народную собственность в частные руки. Эти люди прекрасно понимали, что им не удастся задуманное, если не уничтожить советскую власть. Вспомним, одним из первых действий Ельцина на посту президента был указ о роспуске Народного контроля. Но Советы оставались. Они имели многоступенчатую структуру, охватывавшую всю страну. Именно Советы стали последним препятствием, не позволявшим жуликам и мерзавцам разворовать и растащить собственность, которую народ наживал почти тысячу лет. Что произошло после расстрела Верховного Совета, все мы прекрасно знаем. Чубайсовская приватизация и лихие 1990-е стали сегодня притчей во языцех. Первыми же указами были отданы на разграбление золотовалютные резервы страны и все фонды, включая пенсионный. Одних только стратегических запасов на случай военной опасности имелось на $200 млрд — все их растащили по частным лавочкам. С невиданного ограбления страны начиналось первоначальное накопление капитала в России. Колоссальная собственность перешла в руки группки людей, которые составили костяк зарождающейся олигархии. Ресурсы богатейшей страны мира отныне были обречены на то, чтобы их варварски разворовывали и в конечном счете попросту пропивали и проматывали. Намерения Ельцина были недвусмысленны. Задолго до «кровавого» октября он пошел по пути эскалации насилия и утверждения режима личной власти. Становилось ясно, что этот человек не остановится ни перед чем. 23 февраля 1992 года была избита демонстрация левопатриотических сил в Москве на улице Горького. В июне того же года насилие применили к участникам массовой акции возле телецентра в Останкино. Уже в марте 1993-го ради сохранения своих чрезвычайных полномочий Ельцин готовился разогнать парламент и растоптать Конституцию. Указ «Об особом порядке управления страной» даже был озвучен им, но тогда его не решились осуществить. Затем последовал кровавый разгон первомайской демонстрации на Ленинском проспекте в столице. Под дубинки попали женщины и дети. Демонстрантов обвинили в попытке прорваться к Кремлю, хотя даже дураку понятно, что путь от Октябрьской площади по Ленинскому ведет в противоположном направлении. Избиение готовилось и в святой день 9 Мая. Столица была буквально забита войсками, но на улицы вышла такая масса людей, что власть испугалась что-либо предпринять. Черный октябрь 1993-го не стал случайностью: Ельцин избрал для себя кровавый путь совершенно сознательно. Обвинять защитников Конституции в том, что они спровоцировали насилие 3 и 4 октября,— грубая фальсификация. Еще в сентябрьские дни по команде Ельцина окрестности Белого дома затянули колючей проволокой, а на прилегающих улицах началось массовое избиение сторонников Верховного Совета. Коммунисты предупреждали страну заранее. В мае 1993 года наша партия приняла специальное обращение к гражданам о недопустимости политического экстремизма. К сожалению, нас тогда не услышали. Многие в то время избрали для себя позицию стороннего наблюдателя. Они не проявили волю к защите Конституции и советской власти, не понимая, что тем самым могли защитить в первую очередь самих себя от произвола нарождающейся олигархии. В итоге граждане страны лишились не только общенародной собственности, но и социальных гарантий, которые им давала советская власть и которыми они пользовались сполна. Сегодня, спустя 20 лет, каждый осознал, что произошло. Мы живем в стране, где земля, недра, вода и леса не принадлежат нам. Все это стало возможно после «кровавого» октября, и те, кто гордился своим голосованием за Ельцина, сегодня или отводят глаза в сторону, или не признаются в этом.

Понять майские события невозможно без контекста предыдущих месяцев. Избиения демонстрантов ОМОНом были обычным делом на протяжении второй половины 1992 года и всего 1993 года. Ветеран ВОВ погиб в итоге разгона митинга 23 феврале 1992 года, после чего люди выходили на улицы, возмущенные этой трагедией. Так что к столкновениям с ОМОНом манифестанты были готовы, и все дальнейшие события известны: был захвачен грузовик, его направили на омоновское оцепление, в результате чего один боец погиб.