Изо всех российских городов самый внешне спортивный—Петербург. На дорогах даже по первому снегу—немало велосипедистов, по тротуарам даже в декабре мелькают роллерблейдеры, и по Малой и Большой Невкам чуть не до льда водомерками снуют байдарки.
Объяснить это великолепие можно наличием воды, набережных и вообще располагающих к спорту горизонтальных пространств, но это не так. Горизонталей и даже воды хватает и в других городах, но невозможно сказать «спортивный» про Архангельск или Сочи. «Олимпийский Сочи»—это да, а «спортивный Сочи»—оксюморон. Когда я в гордом одиночестве пробегал там свои 5 километров, лузгающая семечки публика пялилась так, как случалось только в Шанхае, где джоггингисты числятся европейской экзотикой, поскольку население занимается традиционной гимнастикой фалуньгун. Не думаю, однако, что в Сочи были сплошь фалуньгунцы.
Скорее всего в Петербурге всех соблазняет историческая декорация, заставляющая внутренне русский (и во многом советский) город выглядеть европейской столицей. А европейские столицы по своему укладу очень спортивны.
Будет случай, загляните в Гайд-парк, наполненный стадами бегунов. Один бежит, вскидывая колени чуть не до подбородка, другой—разбрасывая в стороны ступни, ни дать ни взять—скопище фриков, однако бегают все.
В Люксембургском саду обнаружится близкая картина: вот полчища бегунов, вот стойбище поклонников йоги на резиновых ковриках, отдельно—игроки в петанк, со своими железными шарами будто сошедшие с картины Анри Руссо. Вне сада Париж оккупирован велосипедистами; по всему городу действует автоматический велопрокат. Платишь денежку, забираешь велик, едешь куда хочешь, потом на другой станции проката оставляешь. Кстати, подобный прокат недавно появился и в Вене, а в Копенгагене велосипед взять можно вообще бесплатно.
Амстердамское массовое велопомешательство описано подробно и многократно, это такая же достопримечательность, как кофешопы с легальной марихуаной, но велосипедный город № 1 в мире для меня—Хельсинки. Финская столица не просто испещрена велодорожками—на велосипедах там ездят в любую погоду. В том числе и по снегу при –30, на шипованной резине. Финляндия—вообще безумно спортивная страна: на 5 миллионов населения (почти Петербург) там 80 горнолыжных курортов—и это при том, что горных круч в Финляндии нет. Я как-то, открыв рот, наблюдал, как с трамплинов в сноупарке Serena каждые секунд 30 взлетали в воздух подростки-сноубордисты—их как выстреливали из автомата. У нас же, как говорят профессионалы-прорайдеры, на всю Россию приходится лишь полтора приличных хафпайпа (это такая разрезанная пополам большая снежная труба для выполнения трюков), на которые, однако, подростков не пускают, поскольку «берегут для соревнований», на которых, понятно, мы проигрываем финнам.
А уж массовый спорт, то есть нацеленный не на рекорд, у нас вообще штука странная, поощряемая лишь на словах, а на деле глухо затираемая, причем не только начальнической волей, а общим равнодушием.
Когда мой пасынок затеял с друзьями игру в петанк на Марсовом поле, его повязали менты, доставили в кутузку и вымогали деньги—за «нарушение общественного порядка».
Меня на велосипеде однажды чьи-то «жигули» буквально впечатали в бордюр, именуемый в Петербурге «поребрик»—я жестко грохнулся об асфальт, и мне еще повезло: этим летом на моих глазах велосипедиста в Питере сбили так, что увозили без сознания на «скорой».
* * *
Строго говоря, города сами по себе не слишком дружественны спорту. Спорт—это физическое, руками и ногами, освоение мира, а города—уже освоенное пространство, где физическое движение заменено механическим передвижением.
История городских спортивных зон, где можно бегать, кататься, прыгать и плавать,—это не история частных инициатив, а история коллективных инициатив, ограничивших частные. Самый известный пример—Центральный парк в Нью-Йорке. Его площадь—341 гектар, это 6 процентов Манхэттена. В 1853 году, в разгар строительного бума, власти города запретили любое новое строительство на его нынешней территории, потом потратили уйму денег на компенсации за переселение тем, кто там уже проживал, затем совсем уж огромные деньжищи на разбивку парка, набитого ныне поклонниками здорового образа жизни. Точно так же устраивались велосипедные дорожки в известных мне европейских городах: автомобили, бывшие к началу массового велодвижения транспортом для богатых, поражались в правах по отношению к демократичным и экологичным велосипедам, и на велосипедах на работу начинали ездить мэры и парламентарии. Здание новой мэрии Лондона, детище архитектора Фостера, «сдвинутое яйцо», было рассчитано исходя из этого принципа: там предусмотрено ничтожное количество мест для парковки машин и вдосталь—для велосипедов. То есть там базовый принцип был не российское «слабых бьют», а панатлантическое «слабым помогают».
Поэтому, кстати, я и считаю Петербург европейским городом лишь по внешнему виду. Слабым там помогают не сильно. Последние (и единственные) велодорожки под Петербургом были проложены еще в 1970-х, в советском физкультурном порыве, и с тех пор ни для велосипедистов, ни для лыжников, ни для роллерблейдеров, ни для скейтбордистов не сделано практически ничего. Более того, кое-что из присвоенного ими в явочном порядке отобрано.
Скажем, питерские поклонники роликов несколько лет назад облюбовали себе для катания площадку у заброшенного Кировского стадиона. И что? Стадион объявили не имеющим ценности, обнесли забором и снесли, дабы освоить бюджет на строительство нового. Официальное объяснение: стадион устарел, на нем нельзя проводить игры на Кубок УЕФА.
* * *
Вообще, с начала 1990-х я наблюдаю два параллельных процесса. С одной стороны, в России с невероятной силой развиваются многие виды спорта, занятие которыми требует немалых денег. В отличие от Европы, у нас спорт стал не столько частью здорового, сколько модного образа жизни. В рост идет то, что гламурно: от виндсерфинга до аквабайка. Присмотритесь: 95 процентов велосипедистов в наших равнинных городах ездят на горных велосипедах, хотя для города и асфальта они не лучший вариант. Но маунтинбайк выглядит на фоне шоссейного круто и агрессивно.
А второй процесс—это гибель общедоступного, но не гламурного спорта: как кататься на самых обычных лыжах, если нет лыжни? Равнинные лыжи, должен сказать,—чуть ли не единственный вид спорта, не имеющий побочных эффектов. Бег не слишком полезен для позвоночника; сноуборд и ролики травмоопасны, хлорированная вода в бассейне вредна для кожи. Но я год за годом смотрю, как исчезают лыжни, ранее прокладываемые вокруг школ и бывшие в СССР принадлежностью любого парка. Основные лыжники сегодня—это старый профессор в синей «олимпийке» и шапочке-петушке, бабушка-крепыш на деревянных лыжах-дровах и некрасивая девушка в очках из интеллигентной семьи, у которой на гламур денег нет. Все. Должен сказать, что таким разрозненным силам крайне трудно прокладывать для себя лыжню по целине. А купить машину для укладывания лыжни начальникам в ЦПКиО и в голову не может прийти.
Кто, в самом деле, такие эти людишки на лыжах, чтобы на них тратить деньги? Вот если бы это был тот самый главный горнолыжник, под которого кавказский заповедник гробится горнолыжным комплексом, тогда…
* * *
Если вы любите проверять свои физические силы наедине с физическим миром, со скалами, полями, лесами и так далее—езжайте-ка вы из России не то что подальше, но куда-нибудь в Финляндию. Скажем, в Иматру.
В Иматре помимо перегороженного плотиной водопада, про который писал ядовитые стишки еще Саша Черный, есть 30 тысяч человек населения, а также примерно 100 километров велосипедных трасс, дополняемых зимой соответствующего километража лыжней..
И я вот хотел тут написать, закричать даже, что, мол, ребята на государственных постах, товарищи губернаторы, у вас же бюджеты наверняка много больше этой крохотной Иматры, ведь устроить такое же чудо у нас вполне возможно, для этого же не нужны большие деньги, это ж не банковскую систему спасать в кризис!
А потом стукнул себя по лбу: в том-то и дело, что деньги небольшие. Небольшие деньги—кому, спрашивается, сегодня в России они интересны?
Фото ДМИТРИЯ КОРОТАЕВА/EPSILON