На выходных я был в Нижнем Новгороде в качестве тренера. Где с радиожурналистами, съехавшимися со всего Поволжья—от Ульяновска до Казани,—говорил о том, что, возможно, пришло время менять работу. И даже профессию. И меня не закидали тухлыми помидорами.
«Знаете, Дима, а ведь журналистика—действительно не мое. Мне нравится продавать Я хотела бы стать риелтером. Но когда я пришла на собеседование, мне сказали, что раз я журналист, то я несерьезный человек». Так говорит Лена из Тольятти.
Перед этим я объяснял Лене и ее коллегам, что политической журналистикой сегодня в России не заработать ни на квартиру, ни на машину. Потому что журналистика—это передача информации и очистка смыслов, а очистка политических смыслов и передача информации в России не востребована. Российский житель требует кривых зеркал, которые навевали бы ему сон золотой. С этим невозможно бороться—попробуйте-ка бороться с волной—и потому однажды необходимо принимать решение. Либо ты находишь другой источник дохода и сохраняешь профессию как хобби, либо меняешь профессию.
«Ведь те, кто остался на телевидении, они же сменили профессию?—ехидно спрашивает меня кто-то из Лениных коллег.—Они ведь переквалифицировались в пропагандисты? А кто не захотел—те, как Парфенов, переквалифицировались в писатели?»
Парень, который спрашивает это, если я не ошибаюсь,— бизнесмен. Радио—его хобби. Он делает деньги на том, на чем делает, а журналистикой занимается, потому что эти занятия считает важными.
Фонд независимого радиовещания, организовавший этот семинар, уже давно приглашает меня то в Вологду, то в Екатеринбург, то в Хабаровск,то в Казань. Но впервые вне Москвы меня не спрашивают о том, о чем спрашивают всегда: легко ли устроиться в Москве на работу, сколько в Москве платят, почем снять квартиру. Более того, технические моменты поиска работы—список рекрутерских агентств, правила написания резюме, особенности прохождения собеседования, поиск работы через интернет—вооб-ще мало кого волнуют Зато бурно идет разговор о кризисе смыслов. О том, почему людей во всем мире перестала интересовать истина, а стало интересовать потребление. Почему всех перестало интересовать, как устроен мир. Почему, вкалывая с утра до вечера, они не могут себе заработать на жилье. Нужно ли им такое жилье. И такая работа. Чем вообще они хотели бы заниматься. Ради чего жить. В чем их ответственность перед собой и перед Богом. И не есть ли кризис расплата за это—за надутые щеки и закрытые глаза. Впервые эти теоретические, спекулятивные рассуждения оказываются востребованы и интересны, а, казалось бы, практические вещи—нет.
* * *
У меня есть немного времени, и я отправляюсь гулять по Нижнему банальным туристическим маршрутом: от кремля, где торгуют чудовищными поделками и путеводителями в десяток страниц по 200 рублей, вниз по пешеходной Большой Покровке. Но мне настоятельно советовали пройтись именно так, чтобы понять, в чем суть смеси французского с нижегородским.
И вскоре я понимаю.
Покровка—вполне мертвая пешеходная улица, по духу неотличимая от Арбата или от Малой Конюшенной в Петербурге, которые пешеходными стали не потому, что так сложилось, а потому, что так велело начальство. Чугунные «пушкинские» фонари. Стандартные сетевые магазины, точь-в-точь те же, что и в Первопрестольной, и на Урале, и на Дальнем Востоке, с теми же неулыбчивыми продавцами,—и ни одной местной марки.
А через каждые метров пятьдесят—реалистической манеры скульптуры в человеческий рост, возле которых родители обреченно фотографируют своих детей в вязаных шапочках. Когда мне сначала попался бронзовый фотограф, я улыбнулся, потому что это была ухудшенная копия такого же фотографа в Питере. Но потом пошли железные дамы с детьми и без, швейцары, дворяне, ремесленники, чистильщики, актеры, скрипачи, в немыслимом зураб-церетелевском реалистическом изобилии, разве что без церетелевского масштаба, смыслом которых было не открыть истину, а «подчеркнуть связь времен» (думаю, с такой формулировкой на них и тратились бюджетные деньги), потом обнаружилась бронзовая коза, пользующаяся особой популярностью среди фотографирующих—я испугался, что дальше пойдут собачки и уточки.
Я вспомнил вдруг реконструированный порт в Барселоне, где создали рай для скейтбордистов, а доски на мостах проложили с щелями, чтобы ночью сквозь них в подсвеченной воде видеть косяки огромных рыб, вспомнил порт в Генуе, где устроили заповедник для бабочек в виде стеклянного глобуса и установили гигантские парусиновые ветряки,—там была жизнь, а здесь не было.
И когда я в отчаянии свернул в какую-то щель с надписью «Кладовка», уповая найти лавку старого барахла, то чуть не остолбенел. Дворик был расписан с яростью, какую можно еще найти в берлинских сквотах. Над головой плыли огромные деревянные скелеты рыб. И «Кладовка» оказалась крохотным выставочным зальчиком для юных и наглых дарований. Две отнюдь не наглые и, боюсь, даже не вполне юные женщины взяли с меня 30 рублей «за экскурсионное обслуживание» и провели по выставке поделок в виде разнообразных кошек (ага, кошечки все же появились!), сопровождая словами: «Это произведения искусства». Произведенные животные меня не вдохновили, но под ногами был прекрасный пол из старых досок, а под потолком вместо люстры висело старое рассохшееся окно, что как идею следовало своровать.
А потом, когда разговор про кошек исчерпался, начался другой. Женщины рассказывали мне про новгородских ребят, которые устроили эту вот «Кладовку». И про их планы. И про то, как уничтожается старый деревянный Нижний, заменяясь монолитным железобетоном и новоделом,—у них у самих снесли прадедов особняк. И что на Покровке, это правда, живому человеку делать нечего, оттуда выселили единственный на весь центр гастроном, а с гастрономом ушла и жизнь, ведь не будешь ты заходить каждый день в Adidas. И что вообще, ради денег все готовы на все Вот, к примеру, был почти в самом центре Нижнего трамплин— так его разобрали, чтобы строить дома.
Они прекрасны были, эти не вполне юные женщины. Им дико нравилась их «Кладовка» и их молодые художники. Они видели смысл в этой работе. Она была для них, я не сомневаюсь, настоящей жизнью.
Они сияли и давали мне секретные адреса злачных мест.
И вечером, когда мы с трудом отыскали свободный столик в арт-подвальчике «Буфет», где за 100 рублей можно заказать бараньи яйца или бараньи мозги, я вдруг вспомнил, что ни одна из женщин не пожаловалась на высокие цены или низкие доходы.
Я так полагаю, они были готовы к кризису. И в некотором смысле через него уже прошли.
У меня скоро поезд, я спешу в общежитие лингвистического университета, чтобы собрать сумку. Общагу ремонтировали лет 10 назад в том же стиле,в какой устроена в Нижнем Новгороде Большая Покровка. Но на гостиницу у Фонда независимого радиовещания нет денег, да в пяти минутах—Волга, я надеюсь побегать час по ее высокому берегу.
У моих бывших коллег по радио еще продолжаются семинары и лекции. В одной из аудиторий рассказывают о том, что такое институт независимых продюсеров и как эти продюсеры находят по всему миру гранты на создание радиопрограмм. «… И вот живет в Петропавловске-Камчатском Стас Зверев, никто его там не знает, но его программы обожают в Вашингтоне, Берлине и Нью-Йорке, где он кумир и герой»,—долетает до меня.
У меня, кстати, еще с одной девушкой был разговор. «Ну а вы-то думали из журналистики уходить? А то все говорят, но никто не уходит»,—спросила она. Я ответил, что вот бывший глава Русской службы новостей Сережа Мерцалов не просто сменил профессию, а переехал жить в Ванкувер; что в Италии с недавних пор живет Матвей Ганопольский… Да и мы с женой не скидываем со счетов переезд на Атлантику, на Берег Басков. Нам там ужасно нравится, у нас там друзья, там дома дешевле, чем на Карельском перешейке, и есть идея открыть магазинчик товаров для спальни—всякие наволочки с вышивкой на местную тему, sachet из прибрежных трав… «Еще можно продавать натуральное мыло с ракушками внутри,—подхватывает с интересом девушка,—или ароматические свечи. Сувенир хороший и всегда пригодится. Мы с мужем тоже об этом думали. Бизнес такой начать. Потому что у нас ничего на память не купить, одни тарелки с церквями».
Господи, как ее звали, из какого города она была?!—м-да, мы не одиноки во Вселенной.
Фото ВАСИЛИЯ МАКСИМОВА