Разрешение на съемки Аня, как называли режиссера русские персонажи ее фильма, получила в феврале 2006-го. Тогда уже закрытая под снос гигантская «Россия» превратилась, по выражению француженки, в «блошиный рынок для бедных». Счастливчикам удавалось унести домой за бесценок целые мебельные гарнитуры из номеров, незаменимые, как оказалось, в быту тележки горничных, километровые ковры-дорожки из коридоров—в хозяйстве все пригодится! Покидали гостиницу и люди—всего было уволено около 2 тысяч человек. Процентов 20 из них спустя 2 года после закрытия так и не смогли найти работу.
«Россия» не торопилась открывать перед иностранкой с камерой свои секреты. Замдиректора гостиницы Василий Кузнецов поначалу был крайне неприветлив. «Сейчас все снимать про «Россию» хотят!—говорил он.—У меня в очереди стоят и японцы, и турки, и немцы». Но ажиотаж быстро спал, и уже через месяц Анн больше не встречала другие камеры, бродя по нескончаемым коридорам «России». А одинокий замдиректора низложенного символа советского гостиничного быта Василий Васильевич радушно принимал француженку у себя в кабинете и, наблюдая из окна, как экскаватор отгрызает очередное крыло гостиницы, где он проработал 40 лет, формулировал свою роль в истории: «Я пришел сюда совсем молодым человеком после окончания строительного института в начале 67-го года и видел рождение отеля. А теперь я должен достойно его похоронить». В 72-м году в «России» останавливался госсекретарь Соединенных Штатов Уильям Роджерс, приехавший в Москву для подготовки первого в истории российско-американских отношений визита действующего президента США в Москву. У Василия Васильевича, бывшего в ту пору еще сантехником, свои подробности этого исторического события: «У нас, помню, как назло воду горячую отключили. Как раз в тот момент, когда Роджерс душ принимал. Ему пришлось холодной домываться. Скандал как-то замяли».
Но больше всего тайн гостиницы хранили, конечно же, дежурные по этажу. Светлана Гейкер и Нина Арутюнова пришли работать в «Россию» вслед за своими мамами (тогда «Россия» была завидным работодателем и династия горничных отнюдь не была социальным апокалипсисом для приличной семьи). Они вспоминают, как поклонницы пытались прорваться на этаж, где жил Муслим Магомаев, как зажигательные «Бонни М» продолжили ночью после концерта пляски на этажах гостиницы. Марк Шагал, Марина Влади, Эдуард Шеварднадзе, Ричард Никсон, семья Кеннеди, Джина Лоллобриджида—множество встреч с именитыми постояльцами, задокументированных потускневшими фотографиями с автографами, хранятся в домашних архивах Светланы и Нины.
Время от времени мы снимали в гостинице по ночам. Электричество в «России» тогда уже отрубили. Только Василий Блаженный светился в огромном, во всю стену окне в фойе
8-го этажа северного блока. Здесь однажды ночью мы познакомились с Маратом. Он спал в кафе у барной стойки на трех составленных вместе стульях, укрывшись курткой. В первое мгновение, когда что-то черное зашевелилось в темноте, мы бросились бежать сломя голову. Но потом женское любопытство пересилило страх, и мы вернулись. Так в фильме появился Марат—повар из кафе на 8-м этаже гостиницы. Он приехал из Армении на заработки и проработал в «России» более 10 лет. Жил в номере и почти не выходил на улицу: кухня работала круглые сутки. Повар Марат—последний житель гостиницы. Уехал, только когда рабочие сняли потолок в его номере.
Во время демонтажа оставались работать и инженеры по лифтам Сергей Иванов и Александр Абрамов. Их владения находились на самом последнем этаже высотного корпуса, за железной дверью, к которой вела узкая лесенка. Аквариум с золотыми рыбками, кошка Муся, пальма в кадке, плакат с гербом России на стене—они с большой любовью многие годы обустраивали свой трудовой быт под крышей «России». Стоило Анн спросить у друзей-лифтеров, как дела, и они пускались в многочасовые споры о судьбах нашей родины. «Дела как сажа бела. Россия не Америка. У американца всегда все хорошо. Даже если все умерли и он обанкротился. А русские—другие люди,—объяснял Александр противоречия русского характера французскому документалисту.—Если у русского все плохо, он тебе так и скажет. А если даже хорошо, он все равно скажет, что плохо. Русские любят прибедняться». «Вся проблема в том,—подхватывал Сергей,—что у нас в России любое дело доводится до абсурда. Если закручивать гайку, то надо резьбу сорвать. Если решили делать перестройку, то доперестроились до безумия».
Прямо из мастерской лифтеров можно было выйти на крышу гостиницы и подняться еще выше—по винтовой лестнице на шпиль «России». Голова кружилась от страха и восторга при виде открывающейся круговой панорамы на Москву. С этим шпилем особенно долго пришлось помучиться рабочим при сносе—советские строители под руководством главного архитектора Москвы Дмитрия Чечулина сделали свою работу на славу, шпиль был вмурован на века. Прогуливаясь по изуродованным пролетам гостиницы без перекрытий и окон, Виталий Андреевич Мазурин, один из учеников Чечулина, вспоминал, как они скрупулезно вырисовывали каждый козырек фасада, как придумывали концертный зал «Россия» с креслами-трансформерами (они, как в компьютерной игре, вдруг за несколько секунд уезжали под пол) для создания танцпола из рядов партера и люстрами-зонтиками, раскрывающимися над сценой. По тем временам—проект на грани фантастики! Долгих 7 лет работы. И 3 года, чтобы снести. «Архитектура—это часть души народа,—объяснял Анн Виталий Андреевич.—Каждый правитель хотел о себе оставить память. А сейчас просто сносят».
«Россию» еще не снесли до конца, как появился новый грандиозный проект застройки территории Зарядья, представленный мировой архитектурной звездой сэром Норманом Фостером. Камера Анн Абитболь улавливает позевывание мэра Лужкова, который смотрит на то, что Фостер придумал для его города. «Элита британской Паблик Скул против аппаратчика Компартии. Культурный шок. Фостер разглагольствует—Лужков борется со сном. Князю не по душе круглое! Архитектор должен переделать макет»,—ернически комментирует за кадром презентацию новой «России» на градостроительном совете Москвы европейский документалист. И в целом понятно, что на сегодняшнем отечественном телевидении фильм с подобными фривольными комментариями в адрес власти вряд ли найдет себе место.
В своем фильме Анн Абитболь в отличие от многих западных авторов, снимающих о России, не спорила о суверенной русской демократии, о перманентно кровавых режимах русской власти, не издевалась над нашим недавним прошлым, не говорила о нас как об аборигенах, съевших не одного Кука... Она лишь попыталась взглянуть на последние 40 лет истории страны через окно гостиницы в центре Москвы. Из окна она увидела счастливые лица советских людей на кинохронике первомайских парадов, вереницы делегатов, возвращающихся с заседаний съездов в Кремлевском Дворце, старых знакомых, как Софи Лорен, которая блистала на московских кинофестивалях, а потом с удовольствием приезжала на всевозможные благотворительные концерты в «Россию». Камера Анн запечатлела неувядающую красавицу Лорен входящей по красной дорожке в концертный зал гостиницы, в то время как с ее крыши верхолазы уже спускали на канатах огромные буквы вывески «Россия». Наконец, из окна гостиницы режиссер увидела 90-е с танками в столице и со множеством людей со всех концов страны, разбивших палатки у стен Кремля в надежде достучаться до власти.
Чтобы лучше понять метаморфозы России, Анн включила в фильм беседы с русским писателем Андреем Геласимовым, книги которого о солдатах, вернувшихся из Чечни, переведены на французский. «Когда вы видите в архивных записях счастливые лица советских людей, они счастливы по-настоящему,—объясняет писатель европейскому зрителю.—Это не наркотический бред и не пропаганда. Это просто счастье: быть вместе, ощущать себя великой страной, ощущать себя на хорошей стороне, защитниками морали, справедливости и братства. Тогда у нас были популярны немецкие фильмы про индейцев с Гойко Митичем, всегда полуголым и очень хорошим. А белые американцы были плохие. И когда индейцы побеждали, мы очень радовались, потому что ощущали себя этими индейцами. Но это ощущение, что мы хорошие, мы индейцы, рухнуло в одночасье, когда пришла перестройка и мы вдруг все поняли, что был Афганистан, холодная война, диктаторский режим». «Страшная трагедия русского народа состоит в том, что мы перестали быть индейцами»,—резюмирует размышления о России соавтор фильма Андрей Геласимов.
«Три гектара земли напротив Кремля—самый дорогой пустырь в мире. Скоро от «России» ничего не останется. Я не уверена, что все-таки поняла, почему они ее разрушили. Может быть, потому, что они недостаточно в нее верили или она набила им оскомину. Может быть, она просто-напросто была некрасивой»,—с легкостью заканчивает свой трехлетний роман с «Россией» Анн Абитболь.
Фото МИХАИЛА КЛЕМЕНТЬЕВА/EPSILON, ВИКТОРА ВЕЛИКЖАНИНА, ВИТАЛИЯ СОЗИНОВА/ИТАР-ТАСС