Парадокс в том, что диктаторы сами готовят своих могильщиков. Расстреливать джазменов власть, видимо, считала ниже своего достоинства: запихнув в Казань в 1947 году оркестр Олега Лундстрема, Сталин был уверен, что здесь, вдали от столиц, в восточном бледном мареве любой джаз заглохнет сам собой и уж точно ничей ум не смутит. Акелла промахнулся: казанские мальчики и девочки 1932 — 1935 годов рождения к началу 1950-х эту заразу подхватили и стали разносить по всему Союзу. Первые записи американских джазовых стандартов попали в Москву именно из Казани. Музыка в 50-е была чем-то вроде интернета в 2000-е: бороться с ее распространением традиционными методами было бессмысленно. Надо ли говорить, чем эта борьба в конечном итоге закончилась — для власти и для музыки?.. Аксенов расплывается в своей еле заметной боксерской улыбке, победоносно оглядывая зал. В августе ему исполнилось 75; в его честь на родине, в городе Казани, устроили фестиваль.
Страшно сказать, но благодаря войне здесь, в Казани, выросло первое сталинское поколение, лишенное идеологической опеки: в годы войны и сразу после было не до них, а потом, в 1950-е, с ними уже ничего нельзя было поделать. Они любили джаз, вдохновенно учили английский (это был язык их любимой музыки!), свинг и буги-вуги.
Но началось все с беды.
В поезде Москва — Казань, по дороге на фестиваль, неожиданно выяснилось, что помимо самого Аксенова еще трое его друзей — писатель Анатолий Гладилин, Белла Ахмадулина, Борис Мессерер — в годы войны жили в Казани, может быть, в двух шагах друг от друга, будучи детьми. Но в этом как раз нет случайности: Казань была одним из тех городов, куда от войны увозили самое дорогое: детей и заводы.
Если назвать Москву матерью России, а Петербург — отцом, то Казань в таком случае — добрая, надежная тетка: у нее всегда можно было укрыться от невзгод.
Аксенов после ареста родителей (на двоих Евгения Гинзбург и глава казанского горсовета Павел Аксенов получили 30 лет лагерей) у тети и оказался — в прямом смысле. Впрочем, сперва 5-летнего Васю увезли в коллектор для детей репрессированных («Мне запомнилось, как сотня разновозрастных детей упоенно бросалась подушками»), а потом определили в сиротский дом. Брату отца Аксенова, Адриану Васильевичу, к тому времени также выгнанному с работы, терять было нечего — и он вдруг осмелел: выпил водки, пришел в НКВД и стал там стучать кулаком по столу: требую вернуть племянника! Там посмеялись да и выпустили Васю — будущего всемирно известного писателя — под опеку дяди и тети.
Аксенов: «Я прекрасно помню, как нас арестовывали. Разбудили, но вели себя вежливо. Я заплакал. Женщина, одетая в милицейскую форму, дала мне конфету. Меня больше всего угнетало, что опечатали нашу большую комнату: в нее почему-то больше нельзя было заходить. И я не мог понять, почему. Причем я до сих пор не могу понять, почему».
Много позже, в 1989-м, Аксенов увидел в архиве список реквизированных предметов при аресте родителей: «Костюм выходной, белье постельное, игрушки детские, Иммануил Кант, собр. соч.».
Так Вася Аксенов пережил 1937-й год, а затем наступил 41-й. Сейчас Аксенов дописывает повесть «Ленд-лизовские» — о военном детстве в Казани. «У меня в 42-м было совершенно четкое ощущение, что мы тут и помрем. Что нас все оставили и никто не печется о казанских детях. И только через год стало ясно, что мы не умрем. Почему — это трудно сказать. Я, например, считаю, что мы выжили, потому что научились мошенничать. Не умели, а потом научились. Стали знать, кому чего давать, от кого чего ждать. Появились продукты ленд-лиза. Из северных конвоев до нас доходили яичный порошок, сало «лярд», ветчина, сухое молоко. Это и спасло нас от рахита и деградации».
Дом тети Аксенова, на пересечении улиц Маркса и Муштари (бывшая ул. Комлева) — тот, в котором писатель прожил до 16 лет, на прошлой неделе решением мэра Казани подарен писателю. «Как он им распорядится — это его дело. Мы через год его восстановим и вручим ключи», — сказал Ильсур Метшин.
… Аксенов приехал сюда в полдень: дом деревянный, двухэтажный, крайне ветхий; кажется, ветер подует — и он развалится. В полу проломы, даже печку выдрали — в стене зияет впадина. С 1990-х годов здесь никто не живет (на память о последних хозяевах остались фотообои). Дом едва не снесли к 1000-летию Казани, но культурная элита подняла шум: правда, дом защищали как место, где жила в начале века будущая жена Сальвадора Дали, Гала. Еще раньше в этом доме, в 1880-е годы, снимал квартиру губернский инженер Францевич: три дня у него квартировала мать Володи Ульянова, приехавшая к месту ссылки сына в поисках места жительства. Такой вот непростой домик.
— У вас стало много воздуха, — заметил Аксенов, оценив город после реставрации.
Психологи утверждают, что на формирование ребенка серьезно влияют размеры жилища, в котором прошло детство. Аксенов 10 лет прожил здесь, в этом доме, в квартире № 1: по сути, это одна, но большая зала с высокими потолками и широкими окнами. Оттого Аксенов-писатель и весь такой — вверх устремленный, улетающий за пределы. Не случайно один из самых свободных русских писателей появился здесь.
Казань — город духа, необычайной внутренней свободы. Оттого ли, что стоит на пересечении торговых путей? Оттого ли, что вынужденные жить вместе и рожать общих детей люди разных национальностей как-то про себя решили, что выяснять, кто коренной, а кто пришлый — уже бессмысленно? И оттого, что за сотни лет здесь «все перемешано», меньше обращают внимание на внешние отличия — зато слова «свобода», «дух» здесь до сих пор произносят так, как будто перестройка началась вчера. Здесь эти слова по-прежнему многое значат. «У нас здесь, в отличие от Москвы, демократия», — говорят здесь то ли в шутку, то ли всерьез.
Аксеновский фестиваль придумал проводить мэр города, Метшин. Он, безусловно, относится к новой формации русских чиновников, с ним очень легко общаться: ему 38 лет, в юности играл в рок-группе, начитан, одет изящно, манерой общения, раскованностью напоминает скорее французского, чем российского чиновника. «Я до сих пор потрясен вот чем, — говорит Метшин, — что Аксенов, его друзья, перенеся столько горя, унижений от власти, сумели простить и остаться добрыми людьми».
— У вас тут время остановилось — в хорошем смысле, — говорим мы ему.
Казанские чиновники и журналисты с уважением говорят о диссидентах, предлагают поставить в Казани памятник шестидесятникам. На приеме в честь Аксенова местные прозаики и драматурги сидят на почетных местах, говорят вольнодумные тосты: о том, что художник и власть всегда были антагонистами и этот разрыв может только уменьшаться при благоприятных условиях, но принципиальная пропасть будет всегда. Власть в лице мэра все это внимательно слушает. «Сейчас, к сожалению, это противостояние опять усиливается, — говорит тост (!) известный татарский драматург Туфан Миннуллин. — Потому что природа власти и художника различны». Ему долго хлопают. Перед президентской резиденцией главы Татарстана уже месяц разбит местный майдан: три палатки, плакаты: «Власть! Верни нам рынок!» (рынок закрыли из-за антисанитарии). На плакатах есть также и политические угрозы. Написаны оранжевым фламастером. Демонстрантов, однако, никто не разгоняет. В 200 метрах стоят ровно два милиционера.
— В Москве элита и слов-то таких не помнит — «свобода творца», «свобода духа». Все больше говорят о крепнущей дружбе, о подлинной заботе власти... А у вас тут какое-то… вольнодумство, — говорим мы Метшину.
— Ну раз вам так показалось — пусть и будет, — соглашается Метшин. — Понимаете, в Казани всегда был этот вольный дух. Такой город. Кроме того, понимаете, я стал мэром очень рано, в 28 лет. Мэром города Нижнекамска (это в трех часах езды от Казани). И еще тогда я решил для себя: жизнь длинная, наверняка ты не всю жизнь будешь мэром, поэтому нужно вести с людьми себя так, чтобы к ним всегда можно было вернуться.
Вечером, во время банкета, они идут в курительную комнату — Аксенов, Метшин, Макаревич. Метшин рассказывает, что в юности, чтобы попасть на концерт Макаревича в Казани, проработал месяц на молокозаводе.
— Я за месяц, помню, заработал 6 рублей. А билет до Казани стоил 5 рублей с чем-то. То есть на концерт мне уже денег не хватило. Слава богу, родители помогли. Я сходил на концерт, взял автограф у Макаревича и решил, что, в принципе, главное событие в моей жизни уже случилось. Теперь и умирать не страшно.
Макаревич улыбается. И Аксенов.
— А вот был в Казани такой дом Кекена… — вдруг говорит он. — Дом уже разваливался, что с ним сейчас, не знаю… А когда мы были молодыми, там была масса всяких пивнушек.
Ему отвечают: дом отреставрирован. «Это же кайф!» — улыбается Аксенов.
Слово, кстати, тюркского происхождения.