Для любого, кто жил в СССР, холодная война — это такая нормальная среда политического обитания. Разбуди советского среди ночи, и он тебе скажет, кто поганые ястребы войны, а кто чистые и гордые голуби мира. Заморозки начинались со слов, с языка, а заканчивались всегда одним и тем же: карточками на мясо и «колбасными электричками» в Москву.
Все живо в памяти, в анекдотах, в терминах. Еще среди лиц ветеранов журналистики нет-нет да и мелькнут герои холодной войны: «Рождество пришло в Париж, но не радует оно простых французов…», «В Москве хорошо слышат, как бряцает оружием израильская военщина…». Журналисты-международники, военные, Лубянка, страна «ВПК» — всех кормила холодная война, всем находила дело по уму и совести. Собственно, и корежило многих последние лет двадцать вот именно без этого наркотика — оружейной гонки и взаимного оплевывания, что и есть, по сути, холодная война. Правду сказать, ее наркоманы испытывали ломки на всех берегах Мирового океана.
Сбылось, ребята! Шприцы опять наполняются ядом: они нам ПРО под самые границы — мы им испытания ракет, они нам про «дух бессовестного советского цинизма» (о чем пишет в номере Василий Арканов, стр. 31) — мы им про «диктат империализма». Как простуда начинается с насморка и озноба, так и холодная война, видимо, начинается с изменений языка, которые еще пару лет назад были бы смешны, глупы или вовсе непонятны. Но кому надо — поймут. Тут одна в прошлом неплохая газета вышла с полосной шапкой «Возня НАТО на постсоветском пространстве настораживает». Чего уж тут не понять? Холодная война, как инфекция, спит в организме и сама знает, когда проснуться, чтобы заговорить на нечеловеческом языке.
Говорят, писатель Андрей Синявский когда-то заявил, что его с советской властью разделяют не содержательные разногласия, а эстетические. Подозреваю, что среди прочего он имел в виду и язык холодной войны.
До встречи!