Олег Шейнцис родился в Одессе 2 января 1949 года. В Одессе он и умер утром 16 июля 2006 года. Умер стремительно, мгновенно — так же как и ворвался в нашу жизнь, в московскую, в театральную среду, в которой сразу занял место мастера.
Ученичество — художественная школа, архитектурные опыты — все это осталось как бы за кадром, в Одессе и Крыму. В Москве его сразу признали за своего те великие революционеры русской сцены 50 — 60-х годов, которые словно заново открывали возможности не только театра, но искусства как такового: от Вирсаладзе до Лидера и Левенталя, от Боровского до Бархина и Кочергина.
Советские сценографы середины ХХ столетия дали режиссерам-реформаторам не только новые образы пространства, но и новый художественный язык, бесстрашно перекраивающий бытие (они были куда свободнее своих братьев по иным видам изобразительного искусства). Шейнцис пришел в их круг в ту пору, когда новации становились академической нормой. Заслуга младшего поколения революционеров в том, что они не умертвили энергию художественной дерзости старших современников — при жесточайшем усмирении своих собственных буйных театральных фантазий.
Это буйство Шейнцис привез с собой из Одессы, вместе с особым — южнорусским — переживанием мира: метафорически ярким, избыточно праздничным и трагичным, незастенчиво сентиментальным, публичным в радости и горе, сближающим несопоставимое. Наверное, этим парадоксальным сочетанием творческой необузданности и жесточайшей дисциплины, полной вовлеченности в театральную жизнь и способности держаться на особинку Олег Шейнцис увлек Марка Захарова, главного режиссера Ленкома, с которым мечтали работать лучшие художники страны. Олег сделал для Захарова сценографию «Жестоких игр» Арбузова в 1977 году — и навсегда остался в Ленкоме. Не просто как главный художник (с 1980 года), но как соратник, соавтор, созидатель. Как домовой, которого не могла провести ни одна служба театра — ни монтировщики, ни осветители, ни гримеры. Он был фанатиком театрального качества, зная, что дурное исполнение может убить любую гениальную идею. И поэтому каждый его спектакль — «Юнона и Авось», «Три девушки в голубом», «Поминальная молитва» и многие другие — предмет восхищения и повод для размышления.
Он понимал театр как служение и миссию и заражал этим коллег, студентов, публику. Он понимал театр как лучшую и высшую жизнь. И здесь — в этой театральной жизни — он не умрет никогда.
… Много званых, да мало избранных. Шейнцис был избранным.