ВОЗЬМИ СЕБЯ В СИЛЬНЫЕ РУКИ

ВОЗЬМИ СЕБЯ В СИЛЬНЫЕ РУКИ

Борис Владимирович ДУБИН — социолог, ведущий научный сотрудник Аналитического центра Юрия Левады (Левада-центр, ранее ВЦИОМ, ВЦИОМ-А). Одно из направлений его социологических исследований — динамика нашего, то есть народного, отношения к базовым ценностям. Таким образом, то, что нам больше всего нравится сейчас, Дубин, естественно, узнает первым.

Как, на ваш взгляд, менялись приоритеты и симпатии россиян в последние лет пятнадцать? Что принципиально нового тут случилось за это время?

— Сразу хочу оговориться, что мы ловим только очень крупную рыбу: опросы, в которых участвуют 1600, а то и 2500 — 3000 человек, — крупноячеистая сеть, мелочи ускользают. Видны только генеральные тенденции, а они вот каковы: ответы, словесные реакции массового человека зависят сегодня по преимуществу от телевизионной риторики. Так что наиболее общие для всех, поверхностные представления зависят на девяносто процентов от того, что говорят в СМИ. Потому что огромное количество народа смотрит телевизор часов по пять в день. Либо они приходят с работы — и он уже включен (детьми или пенсионерами), либо сами входят домой и сразу же вслед за светом включают телевизор.

Почему?

— Потому что находятся в состоянии легкой и необъяснимой тревоги — тревоги людей, которым их жизнь во многом не принадлежит, которые ею почти не управляют, слабо владеют настоящим, еще слабее предвидят будущее. Так что это постоянный фон их жизни, во всякое время. Телевизор тоже эту тревогу подогревает, но сам же ее и снимает. Таково свойство всех легких наркотиков. Так что картина выходит двоякая. Сверху — то, что внушают. Массовый человек внушаем потому, что в своем кругу про ценности не разговаривает. Он разговаривает о том, что входит в круг его повседневного выживания. Следовательно, во многом — а за последние годы все больше — транслирует официальную версию своих предпочтений почти без изменений. Тем более что на базовом уровне его представления мало переменились с брежневских времен, когда, по-моему, и завершилось формирование общности «советский народ». Устоялась ее мифология, главными событиями в которой стали 1917, 1945 и 1961 (полет Гагарина) годы. Сейчас, правда, туда еще добавился 1991-й — крах империи. Между прочим, именно Брежнев в 1965 году, в своей речи к двадцатилетию Победы, канонизировал войну как самое славное событие советской истории. До этого ее еще помнили — весь ужас, весь драматизм, вранье радио и газет, огромные потери, принудительную бедность. После шестьдесят пятого стремительно стала нарастать официозность.

Базовые ценности этого советского человека, каким он сформировался при Брежневе, нам все чаще и транслируются сейчас по телевизору. Фактически все добродетели того периода розданы, развешаны сейчас по первым лицам власти, чтобы хоть как-нибудь их маркировать. Путин (те, кто «играет» Путина) точно чувствует народный запрос на ту эпоху, а запрашивает ее народ только потому, что ничего другого в большинстве случаев не знал. Откуда? Ведь даже в 1987 — 1991 годах никакие новые ценности на смену старым прийти не успели. Старые только начали размываться, плавиться, но свариться в этом бульоне не успело ничего. В 1992 году экономика, социальное расслоение уже ударили по массам, и народ затосковал по тому, «как было». А в девяносто третьем начались попытки реванша. Так что не надо думать, будто риторика «стабильности» и «сильной руки» оригинальна.

Если рассматривать ценности этого россиянина, который в массе своей мало переменился за последние двадцать лет, то свобода никогда и не занимала в его внутренней иерархии сколько-нибудь серьезного места. Свобода — слишком абстрактное понятие, оно в сознании масс не связывается ни с обеспеченностью, ни с обороноспособностью. Демократия тем более: политика происходит где-то там, своего в ней участия большинство не сознает. Я, однако, не сказал бы, что существенное место в рейтингах занимает стабильность: это тоже слишком абстрактное понятие, а массовый человек любит конкретику. Его ценности: безопасность, семья, здоровье — свое и близких, образование. Образование — опять-таки не потому, что оно, допустим, делает жизнь богаче, интереснее, а потому, что устоялся стереотип — хорошо образованный человек может перепрыгнуть на следующую ступеньку, вырваться из круга. При Сталине, а потом при Хрущеве деревня очень бедствовала, и считалось, что с помощью хорошего образования можно перебраться в город, вырваться из нищеты. Потом считалось, что образованному легче уехать из страны. Так что хорошая школа или институт рассматривается как своего рода трамплин, ступенька к хорошо оплачиваемой работе.

Но самой главной ценностью сегодняшнего россиянина — это касается уже не только масс, но и элиты, — я все же назвал бы изоляционизм. Это отчасти унижение паче гордости — вот мы особенные, нам ничто чужое не подходит, иностранец просто не разберется в России и не сможет нами управлять... Здесь переход к агрессивной риторике: да мы ему и не дадим. Мы из другой галактики, и не надо нас втискивать в общее русло. Не хватает, правда, какой-нибудь гиперкомпенсации по прежней схеме — «Зато мы делаем ракеты». Чувствуется жажда хоть какого-нибудь национального успеха, общего, роднящего переживания — пусть по поводу спорта. Но по крайней мере наличествует четкое убеждение, что Европа и Штаты ничему нас учить не должны. От этого вред один. Хватит. Две трети россиян не испытают большого ущемления, если будет ограничена свобода выезда из страны. Три пятых не считают, что сегодня в России ограничена свобода прессы, процентов сорок — в том числе молодежь! — не возражают против ее дальнейшего ограничения.

Странно. У меня, наоборот, ощущение, что страна испытывает общенациональную депрессию по поводу возвращения в застой. Замкнутость русского круга очень пугает всех...

— Она пугает, но и восхищает. Как раз идея изоляционизма, особого пути и предполагает такую цикличность. Единственной альтернативой линейному развитию в такой двоичной логике является круг. На нем нас никто не обгонит. Массовый человек, в десятый раз наступая на одни и те же грабли, ликует: это возвращение к себе, подтверждение национальной идентичности! Кто это меня по лбу? Ба, да это же я! Тетушка одной моей старинной хорошей знакомой считала кофе сварившимся только после того, как он убежал. Неубежавший считался ненастоящим.