Интервью с бывшим остербайтером Михаилом ЧЕРНЕНКО
БЕГСТВО ОТ НЕНАВИСТИ
— Между словами «война» и «ненависть» имеется очень четкая, если не прямая, связь. Тем более чувство ненависти к врагу с необходимостью должно было присутствовать у такого человека, как вы, угнанного в Германию, проведшего почти три года в концлагере. Но вот присутствовало ли оно в вас постоянно? Изменялось? И лечит ли время ненависть?
— Это чувство, конечно, проявлялось, но у всех по-разному. Воевать без ненависти вообще невозможно. «Сколько раз увидишь его, столько раз и убей!» — писал Эренбург, имея в виду немцев. Сталин говорил про Эренбурга: «Товарищ Эренбург упрощает!» Ну почему это упрощает? Просто Эренбург воевал своим пером, и у него не могло не быть ненависти. Для подавляющего большинства чувство ненависти, так сказать, обрубилось в момент окончания войны. И для меня тоже. Но до этого я переживал некие пики ненависти. Первый пик, когда я увидел повешенных на балконе здания обкома в Харькове и в одном из них узнал своего близкого знакомого, про которого знал твердо, что это чистая липа, что он был никакой не поджигатель и не убийца. Он просто набил морду соседу, пошедшему служить в полицию. Его мать тогда прибежала к моему отцу, известному харьковскому адвокату, с просьбой: «Спаси моего Гришку, Борис Сергеевич!» Отец же никак не мог ей втолковать, что теперь он никто, что нас самих выгоняют из квартиры и неизвестно, что с нами будет. Второй пик ненависти случился, когда я, находясь в Штеттинском лагере, где условия для нас, восточных рабочих, были по сравнению с другими лагерями вполне сносными, попал в полицию по обвинению в краже круга колбасы.
— Только по обвинению? То есть колбасы вы не крали?
— Еще как крал! И даже не в одиночку крал, а с подельником, с Пашкой из Сталинграда. Если бы нас поймали на месте преступления или бы я сознался в полиции — Пашка-то сумел убежать, — то нас отправили бы в Равенсбрюк, на верную смерть. Но пока за мной гнались, я сумел колбасу выкинуть, на допросе твердил, что ничего не знаю, что был один, а бежал потому, что испугался, что вся моя вина в том, что вышел из лагеря в неположенное время. Меня били резиновой дубинкой, я кричал от боли, но не сознавался.
— Но полицейский-то догадывался, что вы виноваты?
— Тут важна особенность немецкого менталитета, который базируется на немецких же логике и порядке. Полицейский был уверен, что если виноватому как следует всыпать, то он обязательно во всем признается. А раз не признается, то значит, не виноват. Немецкая логика, кстати, спасла мне жизнь еще по дороге в Германию, когда один полицай заподозрил во мне еврея и привел офицера. Начал тыкать в меня пальцем, мол, я его знаю, он еврей! Офицер приказал мне спустить штаны. И говорит, что раз не обрезан, значит, не еврей. И все. Полицай говорит, что он-то про меня точно знает, что я еврей, а офицер сопел, сопел и как заорет: «Не обрезан — не еврей!» — и ушел.
— Враг, таким образом, был многолик? Это и полицай, и, строго говоря, спасший вам жизнь немецкий офицер, и полицейский...
— Проведение различий между немцами уже само по себе вело к снижению ненависти. Кто-то из них был настоящим зверем, кто-то просто шел вслед за первыми, кто-то изо всех сил пытался остаться человеком. Это было отчетливо видно. Были же немецкие рабочие, которые рассказывали нам анекдоты про фюрера, за которые вполне можно было оказаться в гестапо, кто-то приносил нам еду. Были и такие, кто просил разрешения у лагерфюрера взять кого-то из нас, остербайтеров, домой, якобы помочь по хозяйству, а на самом деле — покормить.
— А когда вас освободили, вы хоть немного «оторвались»?
— Да, было дело, особенно когда я первый раз участвовал в том, что на солдатском языке называлось «пошерудить», или попросту пограбить. Я себе все объяснял — вот немцы это же делали у нас в квартире, вот я им сейчас и покажу. Но завладев наручными часами, предметом своих мечтаний, я успокоился. И больше ничего никому не собирался показывать. А когда я уже был переводчиком в СМЕРШе и видел, как допрашиваемый нацист юлил и вертелся, то моя ненависть поднималась. Но когда какому-то старику пытались влепить статью советского Уголовного кодекса, да еще самую строгую, то ненависть шла на убыль: я понимал, что этот старик по сути ни при чем.
— На территории послевоенной Германии применялся Уголовный кодекс РСФСР?
— А как же! Там вовсю работала 58-я статья. Со всеми пунктами. Об этом мало кто знает. Вот немецкий обер-лейтенант, князь Остен фон Штольберг унд Цурвернигероде, пробыл 11 лет в советском плену, был отпущен одним из последних. Почему? Потому что он был княжеского рода, служил в дивизии «Гроссдойчланд», не СС, а следователи считали, что это СС. Его и судили как эсэсовца, а еще ему следовательница объясняла, что 58-я ему пишется, потому что он «юнкер», князь, а это не трудящиеся, это эксплуататоры.
— Но память о ненависти жива? И сколько она будет жить?
— Думаю, еще долго. В народе настороженность сидит очень глубоко. И в нашем, и в немецком. Но, вероятно, через век людей, помнящих об Отечественной войне, будет не больше, чем сегодня тех, кто помнит про нашествие Наполеона.
— Немцы вели политику на уничтожение всей культурной базы СССР, считая подавляющее большинство жителей унтерменшами. Их действия были направлены вглубь. Но за последнее время появилось много публикаций о вине Советской армии, о насилиях и грабежах. И число таких публикаций растет.
— Все познается в сравнении. То, что делала их власть руками добропорядочных бюргеров, по сравнению с тем, что делали наши солдаты, страшно. Я испытывал лишь чувство легкой неловкости, когда снимал часы с немца. И это чувство было практически сразу подавлено. Эти публикации появляются и по причине любви к достоевщине. И по причинам сугубо политическим. Сейчас многие делают карьеру на таких публикациях, работающих на потребу западного обывателя, еще боящегося нас. А не случится ли, что наши танки снова пойдут через Европу? Они до сих пор не уверены в том, что все изменилось. Я вот не верю в цифры изнасилованных, которые приводятся в таких публикациях.
— Да, утверждается, что в Берлине были изнасилованы 200 тысяч женщин.
— Рискуя вызвать гнев, так сказать, просвещенных людей, я скажу, что считаю такое насилие над женщинами во время войны относительно естественным и, наверное, не самым ужасным. Женщину насилуют? Так ведь это женщина врага! Я вовсе не «за», но очень многие из правил, действительных в нормальной жизни, просто не существуют в критических условиях. Такое же отношение и к имуществу врага. Им пользовался практически каждый, только масштабы были разными. Насилие по отношению к женщинам было еще и бедствием куда более редким.
— Почему?
— А потому, что в самых немыслимых условиях люди в абсолютно подавляющем большинстве все равно поступают — в большей или меньшей степени — нравственно. Да, было мародерство, были преступления. И СМЕРШ, и МГБ там работали, но никакого сравнения с тем, что они делали здесь, на своей земле! Советская же армия не собиралась разрушить Германию до основания. И Сталин одергивал тех, кто пытался воплотить идею «убить немца» до конца.
— Но откуда же взялась такая цифра?
— Это очень сомнительная статистика. Во взятии Берлина участвовали, по нашим данным, более миллиона человек красноармейцев. Каждый четвертый насиловал?
— Может, были такие серийные насильники?
— В действующей армии? Мне в это не верится. А еще надо учесть и обыкновенное мужское бахвальство, которое на фронте цвело пышным цветом.
— Скажите, а среди тех, кто был с вами в лагере, кто-то двинул на Запад? Или у них не было такой возможности?
— Мои солагерники все попали или в лагеря уже советские, или в действующую армию. Солагерников по последнему, Берлинскому лагерю бросили в бой необученными, им выдали винтовки и двинули колоннами в сторону передовой, где они попали прямо в самую мясорубку. А ребят из Фюрстенбергского лагеря советские войска догнали, когда немцы пытались увезти их к англичанам. Был, правда, случай, когда нескольких только что освобожденных военнопленных посадили под замок, чтобы с ними потом разобраться, так они взломали замок и бежали. Думаю, ушли на Запад.
— Где их чувство ненависти к немцам трансформировалось в ненависть к Советам?
— Не думаю. Ненависть — чувство иссушающее. На ненависти далеко не уедешь. Жизнь заставляет от ненависти уходить. Даже бежать!..
Дмитрий СТАХОВ
На фотографиях:
- МИХАИЛ ЧЕРНЕНКО, АПРЕЛЬ 2003
- БЫВШИЙ ОСТЕРБАЙТЕР, ПЕРЕВОДЧИК СМЕРША — В ДЕНЬ АТОМНОЙ БОМБАРДИРОВКИ ХИРОСИМЫ
- КТО ЕЩЕ НЕ РАСПИСАЛСЯ НА РЕЙХСТАГЕ?
- В материале использованы фотографии: из семейного архива, Фаины ОСМАНОВОЙ, из архива «ОГОНЬКА»