Разговаривая с Татьяной Догилевой, я ни на минуту не забывала, что передо мной актриса. Нет, она не играла, не манерничала, а, напротив, держалась просто, открыто и приветливо. Но как держала паузу в нужных местах! Сразу было видно мастера высокого класса
Татьяна ДОГИЛЕВА:
«МОЯ ФИЛОСОФИЯ — ЧТОБЫ РЕБЕНОК НЕ БОЛЕЛ!»
«...Только я сдала «Орестею», как поняла, что беременна. И что, отправляться в дом отдыха дышать свежим воздухом?! В общем, у меня тут же началась страшная депрессия. Я не могу ничем не заниматься — не самодостаточна. Мне обязательно нужна какая-то жизнь извне, какое-то движение. В результате я начала все время реветь. А потом решила — ребенку в животе намного хуже, когда мамаша рыдает. Сшила себе балахон и сказала, что поеду на гастроли. Но с условием, что, если здоровье потребует, сама улечу с любой точки за свои деньги. Так до семи месяцев и гоняла. Катя у меня в животе объездила всю Европу...»
— Таня, вы, видимо, человек отчаянный, если решились после жестокой критики вашего режиссерского дебюта предпринять еще одну попытку. Помимо желания играть те роли, которые хочется, какие у вас уважительные причины, чтобы заниматься режиссурой?
— Во-первых, сразу говорю, что я ставлю не для того, чтобы играть главные роли, а чтобы стать режиссером. Вообще мне казалось, что все артисты хотят ими быть. И только потом я с удивлением обнаружила, что не все. Когда мне говорили: «Зачем тебе это надо?» — я не верила, думала, меня просто жалеют. Но, оказывается, действительно многие не желают этой участи. Ну, первый раз я, видимо, от амбиций попробовала поставить, думала, сама все прекрасно знаю и стоит мне только взяться за дело, как мир вздрогнет от появления нового режиссера. Оказалось, это не так, что стало большим уроком. Сейчас у меня и без того много предложений в антрепризах и театрах. Например, в спектакле «Не отрекаются любя», моей следующей работе, главную героиню играла Наталья Гундарева, а себе я взяла вторую роль. Но Наташа сыграла всего два раза — с огромным успехом. А через неделю у нее случился инсульт. Мы долго ждали, но потом, чтобы постановка все-таки жила, я взяла ее роль, чтобы не вводить новую артистку, а мою согласилась играть Екатерина Васильева. Но Наташа знает, что, если она захочет вернуться к своей роли, когда ей позволит здоровье, — она всегда ее. Это наш российский современный материал о театре, любви, очень интересный. Мужские роли у нас играют Борис Щербаков и замечательнейший актер Маяковки Роман Мадянов.
— Сами деньги на спектакли добываете?
— Я только на первый искала. Ходила, клянчила. Отказывали. Со всеми богатыми друзьями разругалась. Они просто перестали отвечать на звонки. А дал деньги — случайно — один замечательный человек.
— У вас в учителях были очень серьезные личности. Иногда даже великие — я имею в виду Петера Штайна.
— Штайн, безусловно, великий режиссер. Он нашел меня у Виктюка, где я репетировала «Наш Декамерон». Как раз в это время он ходил смотрел артистов по театрам для своего проекта «Орестея», увидел меня и пригласил сыграть Электру. Мы потом объездили с этим спектаклем всю Европу, на летнем фестивале в Греции выступали в самом большом амфитеатре в Эпидаврасе, и это одно из самых сильных моих переживаний. Большего профессионального счастья за всю свою карьеру я не испытала. Этим камням двадцать пять веков, тут зарождался театр, мы играем трагедию Эсхила. Ну, это было что-то! Ночь! Эти звезды! Этот воздух! Море! Вот чистой воды катарсис! И играли все невероятно хорошо, вот для этих камней. На мощнейшем эмоциональном подъеме. Штайн лет пятнадцать назад ставил «Орестею» с немцами, и потом у него появился идефикс сделать ее с нашими актерами. Как бы мы там ни ссорились и ни ругались, а он по сей день заявляет, что русские артисты самые лучшие.
— И на какой почве вы осмелились ссориться со Штайном?
— Да все на нашей, на русской. Непонимания были с самого начала. Мы же как? Мы должны прийти, похихикать, посмеяться, рассказать, как дома, потом начать репетировать.
— Он что, юмора не понимает?
— Понимает, но у него свой юмор. А когда на репетиции мы болтали, он на нас смотрел как на умалишенных, потому что не понимал, как так можно. Он человек интеллигентный, никогда на нас не ярился, обращался с нами с терпением святого, иначе не скажешь. По двенадцать часов сидел в зале с одним яблоком, не пил, не ел, в туалет не ходил. Мы уставали, хотя и менялись, а он — ну прямо как железный. Но с премьеры он ушел, что, например, я восприняла болезненно, как некое предательство. Потому что мы вместе должны этот момент переживать. И когда мы поехали на первые французские гастроли, он тоже улетел со спектакля. Требовал, чтобы мы полностью выкладывались, а у русских артистов на репетиции так не принято. Это вообще дурной тон. А он кричал: мол, я лечу через весь мир, чтобы посмотреть, как вы тут в полноги играете? В общем, мы много ссорились, а в Греции кончилось тем, что разругались чуть ли не навсегда, и он действительно год с нами никуда не ездил.
— Вы же, кажется, ездили с «Орестеей», уже будучи в положении?
— Да вот так и получилось. Только я сдала «Орестею», как поняла, что беременна. Поскольку я рожала в уже достаточно зрелом возрасте, то не могла относиться к этому легкомысленно. Ну а пока живота не видно было, думала, до пяти месяцев поиграю. Но как только я поняла, что на гастроли больше не поеду, а отправлюсь в дом отдыха дышать свежим воздухом, как себе наметила, у меня началась страшная депрессия. Я не могу ничем не заниматься — не самодостаточна. Мне обязательно нужна какая-то жизнь извне, какое-то движение. В результате я начала все время реветь. А потом решила, что, наверное, ребенку в животе намного хуже, когда мама рыдает. Я сшила себе балахон и сказала, что поеду на гастроли с условием, что с любой точки сама улечу за свои деньги, если здоровье потребует. Так до семи месяцев и гоняла. Катя у меня в животе объездила всю Европу. (Смеется.)
— Да еще с таким драматургическим материалом... У нее это на характере никак не отразилось?
— Мне бы не хотелось, чтобы именно это сказалось на характере Кати, потому что, насколько вы помните, в «Орестее» идет речь об убийстве матери.
— Ну, я исключительно эстетическую сторону имела в виду.
— Во всяком случае, сидя в животе, она посетила лучшие музеи мира.
— А вы еще и по музеям успевали ходить?
— Во мне засела идея, что беременные должны видеть красивое. Поэтому я с упорством маньяка ходила по всем пинакотекам и картинным галереям. И хочу вам сказать, что ребенок довольно хорошо рисует. (Смеется.)
— Значит, результат налицо. Какие у нее еще наклонности? Ведь считается, что в семь лет характер уже сформирован.
— Я считаю, что он в один месяц уже сформирован. А дальше он меняется так, как ему надо, но не как тебе. Если ты, конечно, его абсолютно не ломаешь и не подавляешь. Остается к нему только подстраиваться. Ребенок развивается скачкообразно, и, строго говоря, это каждый раз новый человек. Каждый раз — до удивления! Поэтому ничего ты там не запрограммируешь, ничего не решишь, только можно привить какие-то (иронично) бытовые полезные привычки.
— Вашей дочке с родителями повезло в том плане, что у нее есть качественная база для развития. Но вы вот пробивались сами, а рядом были те же дети из актерских семей. Вам не казалось, что им все легче дается?
— Я очень не любила актерских детей и режиссерских жен. Оч-чень! Но теперь понимаю, что была абсолютно неправа. В том смысле, что им не позавидуешь. Например, я не любила Татьяну Друбич, потому что она жена Соловьева и, на мой взгляд, снималась, где надо и где не надо. Ее роль, не ее роль — она это играла. А когда я с ней познакомилась на «Привет, дуралеи!», то просто влюбилась. Это одна из самых замечательных женщин, которых я встречала за свою жизнь. Человек невероятной интеллигентности, доброжелательности, скромности, самоедства, юмора и здорового авантюризма. А ведь не у одной меня выработалась такая позиция. И только из-за того, что она долгое время была музой Сергея Соловьева. Но жизнь у нее непростая, и не по легкой дороге она шла, хлебнула слез не меньше, чем другие. А про детей я уж вообще не говорю. Не случайно очень мало детей известных родителей удерживаются на поверхности, и не потому, что они бездарные. Будь они не с громкими фамилиями, может, им и проще было бы.
— Таня, но актерский ребенок Андрей Миронов стал для вас отдельной страницей, так ведь? Вы с ним до «Блондинки за углом» были знакомы?
— У нас, кроме «Блондинки...», есть еще телефильм по рассказам Чехова «Кое-что из губернской жизни», но мы в разных сценах снимались. Я с Богатыревым и Дуровым играла, а Андрей в других эпизодах. Но первый раз мы встретились на «Блондинке...».
— И что, сложилось?
— Конечно. (Смеется.) Во-первых, он вообще любил молодых артисток, опекал их. А во-вторых, он с уважением относился к хорошим актрисам. И, на мое счастье, он меня к ним причислил. Я ему нравилась, он видел меня в «Жестоких играх». А дальше все и покатилось. И, поскольку я веселая и он веселый, то мы (кокетливо) чудесно проводили внесъемочное время.
— Вы вообще человек порыва или в узде себя держите?
— Вообще порыва. Была. Сейчас с порывом абсолютно покончено. А была очень шальная, но знала, до какой степени богемности могу дойти. Андрей действительно меня опекал, все время учил жить. Мы много времени проводили втроем: я, его сводный брат Кирилл Ласкари, который живет в Питере, и он. Изумительно было. Два месяца мы снимались, как раз самые романтические апрель и май, когда все цветет, когда хорошее настроение, все родственники в Москве — и охватывает чувство пьянящей свободы.
— Вы жили в «Астории»?
— Сначала я жила в «Советской», а Андрей, естественно, в «Астории». Но потом он сказал мне (интонацией Миронова): «Танечка, жить надо в «Астории». И Танечка начала жить в «Астории», доплачивая, кстати, деньги из своего кармана.
— Вы никогда не жалеете о том, что в вашей жизни состоялось или, наоборот, могло произойти, но не произошло?
— (Пауза.) Да-а... У меня, знаете, разные были периоды в прошлом — человек ведь меняется. За какие-то вещи, их крайние проявления, мне было очень стыдно. А теперь я спокойнее к этому отношусь. (Улыбается.) Я подумала, что по сравнению с тем, что сейчас творится, все это был детский лепет вырвавшихся на свободу идиотов. О чем, может, жалею... и то не могу сказать, что жалею: я слишком поздно поняла, что такое дети. Я вообще детей не хотела. А вот теперь хотела бы и второго, но поздновато. Поскольку Катя очень тяжело мне далась, то это и вспоминать не хочется.
— Вы сами рожали?
— Со всеми прелестями. Но она и росла непросто, болела много. С нынешними чудесами медицины можно было бы напрячься, но второго я не потяну ни по здоровью, ни по силам, ни по чему. А вообще, конечно, надо было бы...
— С кем вы сейчас поддерживаете дружбу? С Олегом Меньшиковым у вас ведь дружеские отношения?
— С Олегом мы познакомились на «Покровских воротах». Затем работали в Театре Ермоловой, играли с ним в «Спортивных сценах 81-го года», снимались в кино. Конечно, сейчас наши пути разошлись. На сегодняшний день из общего у нас только прошлое. И оно нас связывает. Встречаемся мы редко, но когда общаемся, то с огромным взаимным удовольствием и нежностью. Он для меня практически как родственник. Да, в общем, родственник и есть — он крестный отец Кати. А крестная мама Лена Майорова. Я вижу, что Олег изменился. А кто не меняется? И я изменилась, и очень сильно.
— А ваш крестный понимает, как с ребенком общаться?
— (Отрицательно крутит головой.) Он мало с ней общается. Но подарки дарит всегда. Скажешь ему: «Веди крестницу в Большой театр» — он как штык. Скажешь, крестница желает вот эту куклу — он как штык с куклой. Все заявки выполняет, абсолютно как пионер. Кате ее крестный нравится. Она его стесняется, но я бы сказала, что она к нему относится как маленькая женщина. Она не очень понимает, что он известный актер, однако реагирует как большая часть зрительниц на Меньшикова. Робеет, краснеет, смущается и спрашивает: «А когда дядя Олег еще к нам придет?»
— Кстати, не дядя ли Олег вас Режису Варнье посоветовал?
— Сначала на эту роль планировалась болгарская актриса, потому что у французской стороны были обязательства перед болгарами. Но Варнье очень хотел русскую и всячески интриговал по этому поводу. В результате «НТВ-Профит», с которым у них тоже был договор, представил пятнадцать актрис, в том числе и меня. И когда Меньшиков узнал, что я в списке приглашенных, то замолвил за меня слово. Да это почти судьба была, потому что, как раз когда они искали актрису, я оказалась во Франции. Режис меня вызвал, мы с ним очень понравились друг другу и ударили по рукам.
— Вы с той поры, как сыграли в картине «Восток — Запад», в кино не снимались, хотя говорите, что предложений предостаточно. Почему вы отказываетесь?
— Достаточно театральных предложений. В кино тоже бывают. Мало. И плохих. Я не рвусь, мне есть чем заняться. Мне «не горит» лишь бы появиться на телеэкране. И сериалы сначала не нравились, я даже не понимала, что там делать и как играть. Сценарии были ужасные. Сейчас они чему-то уже научились. Я вообще не уверена, что мне надо продолжать свою кинокарьеру.
— Опасная позиция для человека публичной профессии.
— Мои старые фильмы каждый месяц показывают. Я мелькаю. Достаточно наснималась раньше. Вот вы много запомнили новых артистов из этих сериалов?
— Я их вообще не смотрю, нет ни времени, ни желания.
— Ну вот. А даже если кто и смотрит, хоть одну актрису запомнил, кроме тех, кого уже знал?
— В общем, так оно и есть, ряд артистов вашего поколения вроде и вне конкуренции уже. Признайтесь, а вы какие-то особые методы воздействия и знакомства когда-нибудь применяли, чтобы получить роль?
— Один раз я пыталась это сделать — после того как родила и вроде выскочила из этого «колеса». И фильмов тогда снималось очень мало. Вдруг на «Нике» меня встречает режиссер Масленников, заламывает руки и кричит: «Мне вас послал Бог! Я как раз ищу героиню на сериал в тринадцать серий по Иоанне Хмелевской. Теперь я понял, что это только вы». Все во мне затрепетало. Но пробы оказались из рук вон неудачные. Вместо художника-гримера была девочка-стажер, у которой руки тряслись. Причесать она не умела, грим сделать не могла. В результате выглядела я ужасно, и великий оператор Юсов сделал мне неудачный портрет. Но я так хотела получить эту роль, что, изменив себе, начала поднимать личные связи (смеется), чтобы за меня замолвили слово знакомые теленачальники. Все оказалось напрасно, что еще раз подтвердило мою теорию: если тебе положено сыграть эту роль, ты ее сыграешь, а если не положено, ты ее не сыграешь.
— Вы вот тут говорили о нелегкой дороге других актрис. А когда вам про вас же начинают излагать разные версии — приходилось же нечто подобное выслушивать?
— Да, конечно. Многое сочиняли, даже пересказывать не буду, что там говорили.
— Так у вас и «выбор» невелик. Вы не дочка, не внучка, значит, наверняка чья-то любовница...
— Да, было. Не хочу даже вспоминать, сколько всяких глупостей придумывали. Но я поняла, что говорить будут, если ты хоть чуть-чуть на виду, поэтому надо просто вырабатывать иммунитет. И, в общем, он выработан, если не совсем уж какие-то там гадость и ложь.
— В вашем мире это вопрос выживания. Если амортизационный механизм не развит, первая крупная «гадость» раздавит. А вы и после жестоких уроков ставить спектакли не перестали. Собаки лают, караван идет?
— Так и получается. Я вот сейчас репетирую в антрепризе у Козакова свой третий спектакль «Не все коту масленица» Островского, афишное название которого будет «Московские страсти». Я буду играть роль мамаши.
— Таня, да какая ж вы мамаша!
— А там мамаше-то сорок два года. Это дурной штамп — пышные дамы в пьесах Островского. Его ввели артистки, переставшие играть героинь и потихоньку отвоевавшие роли, которые на самом деле должны играть женщины помоложе. Там же написано, что ей сорок два года. И Аркадиной сорок два года, и Раневской. Согласитесь, это несколько разные мироощущение и мировосприятие. Поэтому там мамаша... та еще.
— А почему вы взяли Островского, а не Чехова? Вы ведь хотели сыграть Аркадину и даже обнаружили в ней некий трагизм. Хотя...
— Потому что вы не артистка. Представьте, что это значит: играть героинь, любовь, Маргариту Готье, Анну Каренину... А впереди тебя ждут комические старухи. Вам это не кажется трагическим?
— Ну, не у всех же так.
— У героинь — у всех. Это ужасный, болезненный и страшный момент. Невероятно.
— Как с этим можно бороться? Что вы делали?
— Я? Ну, это отдельный разговор. Я пережила чудовищную депрессию, когда передо мной засверкал конец. Мне-то еще хуже, я не классическая героиня, больше была подружкой-хохотушкой. То есть я разные роли играла, но основное амплуа — героическая драма, ближе к инженю. Наше поколение все время в девочках бегало и продолжает бегать. А в тот момент как раз и театр стал разваливаться, и кино — все один к одному, и я увидела, что можно найти героинь и помоложе и посмешнее меня. Но когда поняла, что попадать в сумасшедший дом из-за того, что кончились роли, — это просто пошло, я уже была беременна.
— Видите, как вам добрый боженька «стрелку» перевел.
— Ну, это у меня не специально получилось. Но я по-другому стала смотреть на мир, поняла, что жизнь важнее ролей. (Смеется.) А раньше мне казалось, что нет ролей — нет и жизни.
— В этой драме актриса одинока? Никто не может помочь?
— Нет, конечно. Какое тут может быть утешение?
— Ну не знаю, муж рядом умный, слова всякие знает... Другим бы Михаил Мишин смог, наверное, поднять настроение.
— Нет-нет-нет. Ничего не успокоит.
— Но он хотя бы понимал вас?
— Нет. Этого же не понять. Весь твой организм перестраивается, а это всегда болезненно.
— А вы с внешностью не пробовали экспериментировать? И нравятся ли вам такие опыты?
— Да. Могу решиться и на кардинальные меры при необходимости. Как показывает практика, я хожу в оптимальном варианте. В молодости я достаточно экспериментировала и все проходила.
— А примерки и новые одежки любите?
— У меня все это относится к профессии. Конечно, я люблю, как все женщины, ходить по магазинам, и шопинг-болезнь присутствует, потому что у меня же ничего этого не было в молодости. Мы все покупали с рук, у фарцовщиков, и каждая вещь была на вес золота. Поэтому я хожу, примеряю, покупаю, и шкафы просто ломятся, прямо экологическая катастрофа в доме. Но ношу я все равно джинсы! А последнюю покупку сделала весной в Америке — взяла платье от Ральф Лорен для «Кинотавра».
— Ну да, вы же вели этот фестиваль.
— Но не в этот раз. Мы как-то взаимно потеряли интерес друг к другу. На самом деле вести церемонию — очень нервная работа. Это только так кажется: вышел в красивом платье и говоришь. А в действительности тексты даются в последний момент, всегда много накладок. По молодости — интересно. Но потом я подумала, что намного приятнее сидеть в красивом платье в зале и обсуждать ведущую — как она неудачно все это делает. (Смеется.)
— Однако когда приглашают провести церемонию за гонорар...
— Я иду. Вот в прошлом году мы решили сделать Кате подарок и поехали на Новый год выступать в ночной клуб в Одессу вместе с мужем. Это еще та была поездочка. Выступили, а тут метель, самолеты не летают, и надо было выезжать из Одессы в Киев поездом. Новый год мы встретили у Жванецкого на даче, и потом ночью в пургу выехали, чуть не свалились в кювет и не опоздали на поезд. Но деньги на Финляндию к Деду Морозу заработали и сразу улетели с ребенком в центр зимних развлечений «Катин Кумпта».
— А какой праздник у вас в особом почете?
— У нас теперь самый важный праздник — это день рождения Кати, которая родилась накануне Нового года. Поэтому все силы уходят на 30 декабря. А 31-го мы уже отдыхаем. Мы прекрасно провели последний ее день рождения — пошли в Театр теней. Это просто сказка!
— Вам теперь из дому хоть в театр, хоть куда удобно добираться. И место тихое. Вы всегда хотели в центр переехать?
— Нет, это у меня случайно произошло. Я как раз дитя окраин, которое квартирный вопрос сильно испортил. Я родилась в коммуналке, до четырнадцати лет жила в Текстильщиках. Потом мы получили плохонькую двухкомнатную квартиру, что казалось невероятным счастьем. Когда я первый раз вышла замуж, то опять поселилась с мужем в коммуналке. Но поскольку первый раз замужем я была три месяца, то, когда муж уехал, я снова пять лет в коммуналке прожила. А потом благодаря хлопотам Андрея Миронова получила первую квартиру в центре и только тогда поняла, что значит жить в хорошем месте. Причем я еще упиралась туда ехать.
— Бывает такое?
— Ну, от ума-то! Когда человек просуществовал «где-то в чем-то», он просто не понимает, что можно жить по-другому. Потом я переехала в эту маленькую однокомнатную квартиру около Никитских Ворот и первое время, когда возвращалась из Театра Ленинского комсомола, где тогда работала, не могла понять, куда я иду. Потому что в моем представлении домой надо было ехать тремя видами транспорта, неудобно, долго. Наша нынешняя квартира тоже переделана из коммуналки, которую мы выкупили. Мы приглашали сюда дизайнера, но руководил всем муж.
— У него есть к этому вкус?
— Как показала реальность, да. В творческом начале, в придумках он может себя проявить. Ну, он умеет и гвоздь вбить, и телефон починить, и еще кое-что полезное сделать. И ко всему этому утверждает, что у него абсолютный музыкальный слух. Но, поскольку я проверить это не могу, так как у меня слуха вообще нет, приходится верить на слово.
— Таня, у вас сейчас вроде все определено, во всем, в чем хотели, вы реализовались. Пришло время сформулировать философию нынешнего бытия.
— Я не смотрю вперед, у меня кратковременные задачи. Занимаюсь любимым делом, ставлю спектакли, играю. А философия у меня одна — чтобы ребенок не болел. Все! Когда дочка заболевает, у меня никакой философии уже нет, а только один ужас. Все остальное — переживаемо.
|
