ДУНЯ И БУНИН

На счету Дуни Смирновой три сценария к фильмам Алексея Учителя — «Баттерфляй», «Мания Жизели»; последняя их совместная лента «Дневник его жены»получила множество наград, выдвигалась даже на «Оскара». На грядущей «Нике» фильм номинируется по восьми категориям, в том числе за лучшую сценарную работу

ДУНЯ И БУНИН

«Как-то сидим с отцом, разговариваем. Вдруг он заявляет: «Дунь, вот ты вроде бы умная и при этом такая глупая». Отвечаю: «Не-а, я не глупая. Я — придурковатая!»Мне кажется, она кичится этой якобы придурковатостью. Отчасти эпатирует. А на самом деле имеет в виду дар, именно дар человека быть непосредственным, говорить, действовать, реагировать на жизнь не клишированно — по-своему. И не бояться этого.

Правда, есть тут и еще один момент — не желает она отождествляться лишь с ролью дочери известного режиссера и актера Андрея Смирнова. И когда о ней так говорят, немного нервничает: «Старушкой сделаюсь, а все равно будут представлять — дочь!»

А между тем ее имя известно не только в журналистских кругах, хотя профессиональных лавров у нее много. Около трех лет она отработала в «Коммерсанте» — в том издании середины девяностых, которое принадлежало Владимиру Яковлеву и считалось самым элитарным и читаемым. «С острым, даже злым пером и языком» — таково до сих пор ее реноме. После успеха фильма «Дневник его жены» о ней заговорили как о талантливой и модной сценаристке. И вот, можно сказать, на гребне успеха, вроде бы нарушая столь удачный ход своей жизненной ленты, Дуня решила распрощаться со всеми изданиями. По-простому, уйти в никуда. И стать свободным художником.

— Я отношусь к тому странному поколению, которому, как я считаю, дико повезло. Мы застали советскую власть и очень хорошо помним, что это за гадость. В отличие от нынешних молодых людей, которые намного свободнее нас, знаем, что магазины фирмы Diesel и ночные клубы существовали не всегда. С другой стороны, постперестроечные возможности совпали со временем нашего взросления и, в отличие от более старшего поколения, нам не пришлось ломать себя, чтобы приспособиться к новому.

Большинство успешно воспользовалось всеми возможностями. И так получилось, что в принципе мы идентифицированы с этим новым временем. Но при этом очень от него устали. Новая жизнь выжимает подчистую. Мы, тридцатилетние, до 1998 года зарабатывали сумасшедшие деньги, шалели от них. Более того, работая в «Коммерсанте», я была убеждена, что в-с-е-г-д-а буду так зарабатывать. Причем год работала в «Столице» и помню, как почти у всех было ощущение, что мы немного подворовываем. Та работа, которую мы делали, безусловно, не стоила та-к-и-х денег. А потом — бац — после кризиса «лавочку» закрыли, враз все кончилось. Нам хорошо дали по голове. И этот удар, думаю, для многих стал уроком. Во-первых, не стоит планировать свою жизнь далеко вперед, до самой пенсии. Еще я поняла, что ничего в жизни нельзя воспринимать как должное. Все хорошее, что от жизни получаешь, — это лишь аванс. Потом это все нужно будет отработать.

— На мой взгляд, уж слишком категоричен твой вывод. Тогда, допустим, ни на какое везение и рассчитывать не приходится?

— В везение я не верю. Причем пришла к такому убеждению, сталкиваясь со случаями фатального невезения. И загадка судьбы этих людей мне совершенно не понятна. Как правило, в жизни все очень справедливо устроено. Вот я в какой-то момент четко поняла, что больших денег у меня не будет никогда. Хотя несколько раз выпадала возможность заработать действительно огромные деньги.

И вот когда в последний раз эта возможность представилась, я решила, что даже влезать в дело не буду. Почему? Убеждена — каждый получает то, что ему действительно хочется и нужно. Большие деньги будут только у того человека, который действительно любит их больше всего на свете, так, что готов жертвовать и страдать ради них.

— А ты даже за огромные деньги чем в жизни не сможешь пожертвовать?

— Валянием на диване и чтением книжек. Люблю это больше всего на свете.

— Бахвалишься!

— Почему же? Я целыми днями этим занимаюсь. И никакие соблазны не заставят меня перестать лениться.

Когда-то я была очень энергичной. Слава богу, это прошло. Потому что, думаю, утомляла этой энергичностью и себя, и других. Энергичные бывают несколько дискомфортны в общении, им нужна постоянная смена картинок, поскольку они очень быстро от всего соскучиваются.

— А что тогда все-таки провоцировало на бурную деятельность?

— Тщеславие. В «Коммерсанте» корпоративная спесь имела колоссальное влияние. Все были убеждены, что делают лучшую газету в стране. Мы все казались себе самыми-самыми. Хотя сознание это было очень иллюзорное. Когда я ушла оттуда, меня поразило, какое количество людей на свете не волнует, как посмотрел Пупкин на Тютькина и что сегодня обсуждалось в Думе. Но тщеславие трудно осознавать, тем более обуздывать. И насытить его невозможно. Сколько ни кидай в эту топку, все равно кто-то окажется умнее, главнее, влиятельнее, богаче.

— Но есть и положительный аспект тщеславия — на этом адреналине карьеры создаются.

— Это каждый для себя сам решает. Я про себя твердо знаю — для меня выпендреж не проходит даром. Тут же жизнь дает по голове. Мне в свое время не раз предлагали работать на телевидении. Я всегда отказывалась, поскольку знала, что у меня от этого разовьются только дурные стороны характера. Тем более что несколько моих знакомых, согласившись на телекарьеру, просто сошли с ума. Им совершенно серьезно кажется, что они — соль земли. Но вот некоторое время назад меня позвал в «Антропологию» Дима Дибров. Программа мне нравится, я и пошла. Нервничала, тряслась — на экране я кажусь очень напористой, и это производит неприятное впечатление, по телевизору я еще противнее, чем на самом деле. В итоге после программы, когда Дима сказал мне приятные слова, муж не отругал, я тут же напыжилась, засияла от удовольствия, почувствовала свою важность. И буквально сразу же поругалась с мамой. Неважно, в чем была суть нашего спора. Но для меня очевидно, как мне сверху дали понять: «Ах ты опять стала задирать свою глупую голову. Немедленно очнись!» Конечно, эта система знаков и символов понятна только мне. Вроде ну не связаны события... Но я чувствую, что у них есть единая внутренняя рифма, и стараюсь делать выводы.

— Может быть, скажу общий штамп, но считается, что жизнь любит баланс. Везет либо в творчестве, либо в семейной жизни. Помню, разговаривала с дочерью режиссера Аллы Суриковой, Кирой, она пишет рассказы, публиковалась и в «Огоньке». Так вот она откровенно говорила, что счастливые не пишут.

— По-моему, это ерунда. Есть прирожденные хозяйки, мир которых ограничивается кухней и посудой. Но их процент невелик. Так же, впрочем, как и процент женщин, сосредоточенных исключительно на карьере. А вообще-то любому нормальному человеку хочется успеть в жизни все.

— Хочется — это одно. Ты вот знаешь, у кого в реальности так получается?

— У Татьяны Толстой. Есть муж, два сына, огромное количество братьев и сестер, замечательная мама. И Толстая всегда в хорошем настроении. Я ее недавно спросила: «Хоть когда-нибудь у вас бывает на душе тошно?» Она: «В молодости бывало. Сейчас уже нет». Толстая вообще феномен. И при этом, скажем честно, не последняя писательница.

Я абсолютно не верю в то, что счастливый человек не способен к творчеству. Еще как способен, просто ему часто неохота. Мне кажется, это убеждение необходимо тем, кто занимается творчеством из комплексов и опять-таки тщеславия. Мол, меня не замечают как женщину, так пусть восхищаются как профессионалом! Это значит, что творчество является не потребностью, а способом решения своих психологических проблем.

— Ну и без этого вряд ли обходится. Многие признают и лечебный, душеспасительный эффект творчества.

— В каком-то смысле это так. Но нельзя воспринимать творчество как кушетку психоаналитика. Таким способом не решаются проблемы с бойфрендом Васей. А если кто-то и делает подобные попытки, так это ни к творчеству не имеет отношения, ни к любви.

— Честно говоря, мало народных средств для выхода из кризиса. Ну работа, говорят, секс помогают, расслабляют...

— Ну вот! Должна сказать, что в современном обществе сексу придают слишком много значения. Мир все больше стал описывать себя в терминах сексуальности. Деньги — сексуальны. Власть — сексуальна. Конечно, ни один нормальный человек не станет спорить с тем, что секс — важная и приятная часть нашей жизни. Но секс не единственное такое удовольствие, ей-богу. К сожалению, решая проблемы самоидентичности, большинство выбирает именно этот простой и древний способ самопознания. Я занимаюсь любовью — значит, я существую. Секс к познанию не ведет. Это тупиковая ветвь развития человечества. Просто страшась одиночества, люди цепляются друг за друга, запихивают свои части тела в части тела постороннего человека. Господи, да есть масса других подлинных и несравненных наслаждений! Не говорим же мы безостановочно о сне или о процессе дефекации, а ведь это тоже немаловажные моменты удовольствия. А о сексе говорим, говорим.

— А мне кажется, что проблема как раз в том, что много говорим и в итоге лишь виртуально играемся в это. Вот в прошлом веке, взять хотя бы времена нэпа. Тогда, кажется, и была реальная вольность нравов, размах секса. Мне очень нравится история, которую приписывают жене поэта Асеева. Начало 20-х годов. Она со своими двумя сестрами и неким господином в цилиндре предприняли следующую акцию, современно выражаясь — перформанс. Вышли к Гоголевскому бульвару. Голыми. Лишь у «кавалера» грудь покрывала знаменосная лента. На ней было написано: «За свободу нравов!» Голенькая процессия прошествовала вдоль Гоголевского бульвара, после чего все сели в трамвай и долго еще колесили по бульварам, по бульварам... Вот ты делала сценарий о Бунине — любовь втроем, свобода лесбоса. Как почувствовала то время?

— Тогда бытовало убеждение, будто, если ты художник, талант, — тебе в этой жизни можно все. И люди декаданса были абсолютно в этом уверены. И жили без особых нравственных барьеров. Но какие же для этого нужно было иметь железные нервы! Нормальный человек на второй день жизни «втроем» непременно головой об стену двинется. А они так жили годами и десятилетиями. Историй было немыслимое количество. Взять того же Вячеслава Иванова, у которого были более чем странные отношения с семьей, в итоге он женился на своей падчерице. Но должна сказать, что в конечном счете все эти дети Серебряного века расплатились за свои заблуждения так, что судить их уже невозможно. Да и не нам. Все-таки и революция, по-моему, отчасти была плодом распущенности и вседозволенности интеллигенции. Потом все они прожили такие тяжелые, страшные, мучительные судьбы. Как правило, умирали в одиночестве, опустошенности. Мне их всех ужасно жалко, до боли в сердце. А конец Бунина! С одной стороны, нобелевский лауреат бравировал: «Я, который объелся славы». Но умирал он в жуткой бедности, болезни, брошенный всеми, униженный, на самом деле не признанный и на сотую долю того, что заслуживал.

— Известно о запрете, который наложил Иван Алексеевич на публикацию личной переписки, о том, насколько он был застенчив, не терпел вмешательства в личную жизнь. Он вам оттуда, сверху, как-то сигнализировал: мол, недоволен.

— Уверена, на том свете он пришел в бешенство, когда мы начали делать фильм. И какие-то проклятия до нас доносились. За пять лет, пока делалась картина, многие из тех, кто так или иначе имел к ней отношение, разводились, женились вновь, в общем, в группе все время бушевали страсти. Так что было ясно, как Иван Алексеевич возмущался и грозил нам. С другой стороны, судя по тому, что судьба картины складывается хорошо, в верхних инстанциях нам все-таки позволили ее сделать.

— Наверняка, когда писала сценарий, ты вживалась в ту эпоху, атмосферу декаданса. Что-то пришлось по вкусу, может, невольно что-то переняла для себя?

— Одно время я стала обезьянничать: говорила словцами того времени. Потом, у Бунина было любимое развлечение — по походке со спины воображать судьбу человека. Я тоже очень люблю это делать. Вот, допустим, неестественная походка — в развалочку, с позерством — сразу выдает самовлюбленного болвана. А вот чудаковатые походки принадлежат чаще всего людям интересным, неординарным.

Фантазировать страшно интересно. Когда я вижу, как женщина, явно семейная, хорошо одетая, покупает в магазине картофельные биточки или любые другие полуфабрикаты, я сразу начинаю воображать, к кому бегает от нее муж. Можно по типу обуви реконструировать женский типаж. Вот один — условно я называю его «женщина в белых сапогах». Все просто. Живем мы не в финском экологически чистом лесу. Климат у нас плохой, зимой на улицах грязно. Поэтому женщина в белых сапогах — особа явно оторванная от реальности, склонная к мечтательности. К тому же белый цвет — самый маркий, значит, особа эта неряшлива. И это только начало истории о женщине-в-белых-сапогах! А сколько можно рассказать о носительницах шляп... Вот с мужскими типажами сложнее. Как правило, гардероб подбирает жена. Так что по одежде скорее можно судить о вкусах супруги. Единственное, что выдает характер мужчины, — обувь.

— Дуня, конечно, с твоей фантазией не пропадешь. Но ты сейчас распрощалась со всеми официальными работами. Неужели будешь сидеть дома и лишь книжки читать?

— Возможно, буду пьесу писать. Хотя театр не очень люблю. Но от предложения, которое мне сделали, не отказываются.

— Однако же когда берешься за дело совсем новое, очень высока вероятность провала. Неужто не боишься?

— Конечно, мне не хочется оказаться неудачницей. С другой стороны, неудачник — тоже полноправный персонаж жизни. Потом не так давно я поняла, что само понятие неудачи очень относительно. Ну хорошо, предположим, не получится пьеса. Тогда надо сесть за сценарий. Допустим, и это не выйдет. Представим даже самый худший вариант — будут сплошные провалы. Ну и что, застрелиться?

Мне кажется, самое страшное, что может случиться в жизни, — пережить собственного ребенка, когда он смертельно заболевает, становится наркоманом. В сравнении с этим все наши будничные горести такая ерунда! Толстая как-то сказала замечательную вещь: «Плохо тебе, тошно? Найди человека, которому очень плохо. А в каком бы ты ни была положении, всегда найдется тот, кому еще хуже. И сразу поймешь абсурдность собственных страданий».

В принципе, мелодия собственной судьбы, которую мы то слышим, то не слышим, то следуем ей, то не следуем, — она заключается в том, что нужно доверять высшим инстанциям. Есть замечательная в России поговорка, которую я очень люблю повторять: «Бог — не фраер, он правду видит». С нами, как правило, происходит то, чего мы заслуживаем.

— А «скосить» от пусть даже положенного возмездия, как думаешь, можно?

— Думаю, выбор есть всегда. Но смысл не в том, чтобы чего-то избежать. Нужно просто быть храбрым и веселым. И делать усилия. И отвечать за свои поступки. Это всегда оправдывается.

Я с ужасом вспоминаю свой подростковый возраст, я черт-те как себя вела. Та, 17 — 18-летняя Дуня, глубоко чужда мне, теперешней, просто даже неприятна. И до сих пор не могу понять людей, которые говорят о том, что юность — самый прекрасный период жизни. По-моему, это самое кошмарное время, сплошной стресс: непонятно, что делать с собой, с другими, денег нет и неясно, как их заработать, ничего не умеешь, не понимаешь, в общем, такая глупость из тебя лезет на каждом шагу. Я с содроганием вспоминаю, как незаслуженно обижала людей, много злословила. Теперь ясно, что это было связано с комплексами.

Недавно с той же Толстой обсуждали одну общую знакомую девочку-подростка, она абсолютно неадекватно ведет себя на людях. И Таня точно сказала: «К человеку в этом возрасте нужно относиться как к тяжело больному. Мой сын подростком посередине комнаты поставил палатку и жил в ней. Ничего, пережили». А мне в свое время папаша в шутку сказал: «Тебе надо повесить над кроватью лозунг — «Борьба с собой!» В каком-то смысле этот девиз всю жизнь должен сидеть в голове. Хотя с некоторыми вещами бороться очень сложно. Что-то себе прощаешь. Я вот очень вспыльчивая. Мой муж, человек очень сдержанный, не выносящий крика, все время мне объясняет, как это ужасно для окружающих. Мозгами я все понимаю, но ведь в момент гнева, если еще и покричишь, испытываешь колоссальное физическое облегчение. Прекрасно понимаю сцену в «Войне и мире», когда Пьер кричит на Элен и при этом что-то разбивает. Толстой пишет, что тогда Пьер впервые почувствовал наслаждение бешенством. Думаю, Лев Николаевич тоже очень хорошо знал это чувство.

— А кто у нас муж-который-все-терпит?

— Он главный редактор питерского журнала «Топ-менеджер». А в прошлом — шахматный тренер. И «терпеть все» он не станет.

— Представляю, как в приступе твоего гнева он в голове проигрывает ходы: пошла ладьей А4, держать оборону Д2.

— У него действительно непробиваемая логика и спокойствие. Он может задрать брови, поджать губы и этим мгновенно привести в себя любого (смеется). А вообще-то он многое помог мне в себе обуздать.

— Прямо сюжет из классики — благочестивая Дуня.

— Мы с мужем друзья. Так, наверное, и должно быть, раз люди живут вместе. Вот сейчас неясный момент в моей жизни. Может быть, я совершаю большую ошибку и из меня выйдет плохой сценарист, драматург или писатель. И свою жизненную пьесу я сыграю плохо, просто не поняв ее. Но я хочу сделать усилие и попробовать переломить собственную инертность. Не попробовать как-то нечестно. Муж меня не отговаривает.

Майя ЧАПЛЫГИНА