Коротко

Новости

Подробно

МАША БОИТСЯ ГОВОРИТЬ ПО-РУССКИ

Журнал "Огонёк" от , стр. 10

Два президента никак не могут справиться с одной мизантропичной истеричкой — французской судьей Мари-Жан Симоне — старой девой, чья психология не поддается ни анализу с точки зрения здравого смысла, ни женской логике


МАША БОИТСЯ ГОВОРИТЬ ПО-РУССКИ

Символ Франции — петушок. И этот петушок клюнул Россию в больное место. Так клюнул, что российский президент и российский премьер были вынуждены бить челом французскому президенту и французскому премьеру с одной просьбой: помогите, люди добрые, вернуть нашей русской матери Наталье Захаровой ее родную дочь Машу, отнятую французским судом. Или пусть хотя бы разрешат матери говорить во время редких свиданий с дочерью по-русски!.. Интересно и другое. После освобождения латышских летчиков русского происхождения из индийской тюрьмы и ветерана Великой Отечественной из тюрьмы рижской — это третий громкий случай защиты отдельного конкретного гражданина всей силой государства...

Когда-нибудь по этому документальному триллеру будет снят художественный фильм. Можно надеяться, что хеппи-энд будет датирован 9 июля 2001 года, когда истечет продленный в очередной раз срок заключения малолетней Маши Захаровой в приемной семье. А пока... А пока при взгляде на эту петушиную страну кажется, что Франция — «...Лукавый обманный мир, где у людей есть все, чего они только могут пожелать, а потому желания их извращены, цели потусторонни, а средства уже ничем не напоминают человеческие». (Братья Стругацкие.) Неужели и нас это ждет по мере развития «правового государства»? Не дай бог!..

Видно, не очень хорошо обстоят дела во Франции с людскими ресурсами, коль просачивается из французских законодательных кулуаров неофициальная информация о том, что группа лихих депутатов Национального cобрания Франции готовит законопроект, облегчающий иммиграцию из России женщин детородного возраста. Русская актриса Наталья Захарова выехала в Париж именно в этом возрасте, и ее судьба — предостережение другим нашим женщинам, рассчитывающим обрести счастье в стране, издревле славящейся своими галантными мужчинами.

Как известно, издерганная неравной борьбой с французской юстицией, русская мать третьего декабря объявила голодовку. Чем она закончилась и какова ситуация на сегодняшний день, мы решили узнать у самой Натальи Захаровой.

— Наташа, как вы себя чувствуете после голодовки?

— А как я могу себя чувствовать на этой войне?

— Были какие-то последствия у вашей акции?

— Я продержалась восемнадцать дней. Целей у голодовки было две. Во-первых, я добивалась разрешения во время свиданий говорить с дочерью по-русски, во-вторых, я требовала, чтобы мне разрешили провести с ней православное Рождество.

— Вы добились своего?

— Нет, Рождество Маша провела без меня.

— Какова была мотивировка суда?

— Вы не поверите! Судья Мари-Жан Симоне заявила, что «девочка морально слишком хрупка для общения с матерью».

— Вы оспаривали этот безумный вердикт?

— И не только я! Французские чиновники от правосудия очень редко общаются с частными лицами, еще реже, чем русские. Но я обратилась к прокурору округа Нантер, это округ Парижа, где я живу. Сначала он вообще не понимал, о чем идет речь. Ведь наша с Машей история во Франции известна лишь моим друзьям и знакомым: местная пресса и телевидение как воды в рот набрали. Когда же прокурор понял, в чем дело, он сам стал искать способ помочь нам. Правовой способ. А это здесь нелегко, ведь судьба Маши в руках органов опеки. Прокурор мог лишь встретиться с мадам Симоне и, как здесь говорят, «высказать мнение».

— И что это было за мнение?

— Очень разумное. Не ставя под сомнение вердикт Симоне, он предложил ей лишь «подкрепить» его — провести медико-психологическое освидетельствование меня и дочери на совместимость. Но обмануть бдительность мадам Симоне не удалось. Она отказалась.

— Наташа, расскажите подробнее. Где сейчас Маша, в приюте или в приемной семье?

— Органы опеки называют это приемной семьей.

— И что это за семья, в которой находится Маша? Может быть, сыграл свою роль тот факт, что речь шла именно о православном празднике? Может быть, в католической Франции дипломатичнее было бы добиваться встречи с Машей на Новый год?

— Дело в том, что я не знаю, католики ли они, лютеране или, может быть, мусульмане. Я вообще не знаю, что это за семья. Я никогда ее не видела. Мне даже не сообщили ни их национальности, ни общественного положения, ни вероисповедания.

— Для вас это важно? Вы верующий человек?

— Да, глубоко. И Маша тоже была крещена в православной церкви, у нее есть духовник. Но еще во французском приюте с нее сорвали православный крест и до сих пор не позволяют его носить.

— Значит, что-то о жизни дочери вам все-таки удается узнать?

— Да, за тот час в месяц, что мы общаемся. По-французски.

— Кстати, о языке. Неужели это так важно для Франции — запретить вам общаться по-русски? Что-то я не знаю случая, чтобы знание грузинского или латышского повредило детям из смешанных семей в России...

— Из Маши же хотят сделать француженку. Это политика. Один из аргументов в суде: «А зачем ей вообще знать русский язык? Если захочет, то пусть, когда вырастет, ходит на курсы».

— А где и как происходят ваши свидания?

— Это называется Центр встреч. Двухэтажное невзрачное здание с решетками на окнах, у входа — охранники. Во французской Службе опеки вообще все проникнуто духом шпиономании. На суде они меня обвиняли, например, в том, что я принадлежу к русской мафии (это я, актриса!). Затем в том, что я агент ФСБ. Что я почти террористка, готовая выкрасть дочь и тайно вывезти ее из страны. И поэтому запретили пересекать границы страны вместе с дочерью. Общий зал, где мы разговариваем с дочкой, патрулируют вертухайки. Стоит мне сказать слово по-русски, как тут же следует окрик: «Ваш язык запрещен!» Еще слово — и свидание прерывается. И ради этого часа свидания ребенок тратит пять часов на дорогу туда и обратно.

— Как выглядит этот общий зал? Что там есть — книжки, игрушки?

— Есть пластиковые стулья, как на провинциальных вокзалах. Встречаются сразу несколько пар. Дети, как правило, с умственными отклонениями, да и родители тоже. Разговаривают все невнятно и громко, дети плюются, шум стоит такой, что для того, чтобы услышать друг друга, нам с Машей приходится почти кричать.

— Что говорит девочка? Как ей живется? Есть в той семье еще дети? Приемные или родные? С каким цветом кожи? Может быть, это что-то типа семейного детского дома?

— Есть старшая девочка, не знаю, приемная или родная. Отношения у Маши с ней не самые лучшие, та отбирает игрушки, не дает смотреть мультики... Не стоит больше об этом. Не удивлюсь, если мадам Симоне постаралась упрятать мою дочь в такие условия. В кулуарах суда она так и сказала: «Я НЕНАВИЖУ ЭТУ РУССКУЮ МАТЬ!»

— Попахивает откровенным нацизмом!

— Слабо сказано!

— Наташа, ненависть к русским — это что, специфическая черта современной французской демократии?

— Это черта современной французской юстиции. Мои адвокаты, русские и французские, насчитали во всей этой истории нарушение СЕМНАДЦАТИ статей Конвенции ООН о правах ребенка. Посол России во Франции обратился в так называемую юридическую инспекцию при Министерстве юстиции Франции, и та подтвердила ВСЕ пункты нарушений. Вообще, эта инспекция — очень мощная организация, к ней прислушиваются даже министры. Но тогдашний министр юстиции Франции Элизабет Гигу и пальцем не пошевелила. А президент Жак Ширак прислал мне письмо о том, что французское правосудие не могло ошибиться, отнимая у меня моего ребенка. Так что я не обделена здесь «вниманием». Но особо скажу о судье Симоне. По степени русофобии она мало чем отличается от остальных, но ей еще и доставляет удовольствие причинять боль другим, особенно если для этого можно использовать служебное положение. Кроме того, у нее гипертрофированное чувство собственного достоинства, можно сказать, мания величия даже. Мне кажется, она наслаждается, привлекая к своим решениям внимание правительств двух великих держав.

— Может быть, вам просто не повезло с судьей, ведь оказался же нормальным прокурор округа. Нельзя ли дать отвод судье Симоне?

— Я не очень хорошо разбираюсь во французских законах, но пока моим адвокатам это не удалось.

— Наташа, вы упомянули нашего посла в Париже, вы вообще слышите, как говорят, «голос Родины»?

— Да, мне очень помогают выстоять и внимание нашей исполнительной власти, и парламента, и общественных организаций, да и вот ваш звонок. Это придает мне сил.

— Если вам все-таки удастся вернуть Машу, как вы планируете ее дальнейшую жизнь?

— Не «если», а «когда»!

— Извините... Когда дочь к вам вернется, как вы организуете ее дальнейшую жизнь? В какой школе она будет учиться, в русской или французской?

— Первым делом я добьюсь отмены унизительного запрета выезжать с ней из Франции.

— Вы намереваетесь вернуться в Россию? Ведь у вас есть здесь квартира. Вообще вы поддерживаете связь с родственниками? Маша их знает?

— Бабушка с дедушкой живут сейчас в Молдавии, но, когда Маша была еще на свободе, мы, естественно, не сидели сиднем в Париже, приезжали в Москву. Надеюсь, что Маша их помнит.

— Поедете к ним?

— Понимаете, я ведь актриса, работаю там, где предложат. Может быть, буду работать в России, может быть, — в Испании или Италии.

— А где вы работаете сейчас?

— В нескольких литературно-музыкальных салонах — песни, стихи, готовлю спектакль в театре Неи по Некрасову, есть предложение сняться в фильме «Медведь» на телевидении.

— Жить есть на что?

— Почти не на что. Если хочешь выиграть процесс, то готовь кошелек. Вот и сегодня опять пришел счет на семьсот долларов.

— Простите, но самые неприятные вопросы для вас я приберег под конец. Это вопросы о личной жизни. Патрик Уари был вашим первым мужем?

— Да, первым.

— А с чего началась ваша размолвка? Наверное, все так хорошо начиналось — «принц из Франции»?

— Он не принц. Он ортодент — специалист по коррекции зубов. Детям на зубы такие железочки ставит... Очень узкий сухой специалист. И не очень образованный человек, ведь ортодент не дантист, даже не зубной техник. А я... все же актриса.

— И все же к распаду браков всегда ведут ошибки обоих супругов. В чем вы ошиблись, в чем он?

— Ну, я, наверное, очень хотела замуж, как все женщины, и действительно немного верила в принцев. А вот с Патриком дело сложнее. После замужества мы не собирались в Париж: что бы я делала здесь без языка?! Он тоже хотел жить в Москве, открыть здесь кабинет, но это не получилось... Размолвка началась после рождения дочери. Патрик ведь сам из приемной семьи и не помнит своих родителей. Нет, к нему относились не так, как к Маше, он не был ничем обделен, у него была гувернантка. Но Машу он ревновал, не мог простить ей того, что она живет в полной семье. При разводе суд первоначально оставил дочь мне. Патрик исчез на семнадцать месяцев, не платил алиментов, вот тут-то мне и пришлось самой зарабатывать. Когда он появился, суд заставил его выплатить мне довольно крупную сумму. Я думала, станет полегче, отпускала Машу к нему, но девочка возвращалась после встреч с ним очень расстроенной и подавленной, иногда с синяками.

— Значит, он оказался просто-напросто плохим человеком, мужем и отцом?

— Не только. С дурным характером ведь не рождаются. Тут, думаю, дело в том, что в юности он покуривал, как это... анашу, кажется.

— Вы об этом не знали?

— Узнала случайно. Здесь на это смотрят много проще, чем в России, но последствия-то для наркоманов те же — мании, фобии и все прочее. Он обвинил меня в том, что я Машей не занимаюсь, а строю свою карьеру. Сначала суд поместил Машу в приют, потом ей подыскали «семью». Вот так все и было.

— Наташа, какие сейчас отношения у Маши с отцом, ведь он с ней тоже встречается?

— Не лучше, чем раньше. Она не любит его подарки, даже книжки рвет.

— А вы планируете еще раз выйти замуж?

— Может быть.

— За русского, за француза?

— За того, с кем сведет судьба, с кем найду общий язык, кто будет любить не только меня, но и Машу.

— А сейчас вы встречаетесь с кем-нибудь?

— Вы думаете, у меня есть силы на это?

— Наташа, последний вопрос. Что вы, с вашим горьким опытом, посоветуете нашим женщинам, вступающим в брак с иностранцами, и с французами в частности?

— То же, что и при любом браке, — получше приглядеться к избраннику и не торопиться, как бы ни хотелось. Какая разница, русский или француз, я знаю очень много смешанных пар, которые живут уже долго и счастливо. Но многие наши девушки уже сделали вывод из моего печального опыта — после рождения детей сразу везут их в Россию. Здесь безопаснее. Будь я француженка или американка, проблема бы вообще не возникла. Но я русская. И я, к сожалению, во Франции...

Кирилл КОЛИКОВ

 


— Это ваше первое дело подобного рода?

— И да и нет. Споры между родителями, один из которых гражданин России, бывают нередко. Но впервые в моей практике родители ребенка не спорят о том, с кем из них он будет жить. В этом случае судебные власти без всяких законных на то оснований отняли ребенка у матери. Конвенция о правах ребенка при помещении ребенка в приемную семью требует учитывать национальную и религиозную совместимость. Судья Симоне, скорее всего, нарушила эту статью. Есть основания полагать, что девочка сейчас содержится в мусульманской семье.

19 сентября 2000 года во время очередного свидания мама обратила внимание, что у Маши были нестриженые грязные ногти, и она сказала надсмотрщицам, что их не грех бы подстричь. Через сутки сотрудники социальной службы написали доклад: «Мадам Захарова предложила сделать Маше операцию языка, так как он слишком толстый». Мы долго думали о том, на чем основано это странное заявление. Потом поняли: на созвучии французских слов ongles — ногти и langue — язык. Дело в том, что в социальной службе заняты в основном выходцы из бывших французских колоний, говорящие по-французски со своеобразным акцентом. За Машу они держатся потому, что за ее «воспитание» получают зарплату от государства, да еще и алименты от бывшего мужа Наташи — Патрика Уари.

Еще в 1998 году, когда отец в очередной раз привез домой Машу, мать повела ее в ванную и обнаружила синяки на спине, ягодицах, ногах. По счастью, у Наташи в гостях тогда оказалась подруга, которая сфотографировала телесные повреждения. Наутро девочку отвели к врачу, а поскольку на Западе сейчас в моде педофилия, Уари взяли под стражу как главного подозреваемого. В участке он заявил: «Не знаю, кто ее бил, может быть, мать». Вопреки всем нормам законодательства судья Симоне классифицировала эти его слова как ОБВИНЕНИЕ в адрес матери и вынесла свой первый вердикт: «До выяснения обстоятельств поместить девочку «вне семейного конфликта». Но еще при разводе Патрику было ЗАПРЕЩЕНО ЖИТЬ В ОДНОМ ДОМЕ С НАТАШЕЙ И ДОЧЕРЬЮ И В ТЕЧЕНИЕ ПЯТНАДЦАТИ СУТОК ПРЕДПИСАНО ПОКИНУТЬ ЕГО. После этого он и исчез на семнадцать месяцев. Общего хозяйства они не вели. Значит, ИХ СЕМЬИ УЖЕ НЕ СУЩЕСТВОВАЛО и никакого СЕМЕЙНОГО конфликта быть не могло. То есть решение судьи об изоляции Маши от матери вообще немотивированно изначально.

Доходит порой до абсурда. Во время одной из встреч Наташа передала дочери книги и видеокассеты на русском языке — ее любимые сказки и мультики. Сотрудники Службы опеки перлюстрировали их и отобрали.

— Мне в Интернете на сайте strana.ru попалась статья вдовы Владимира Собчака Людмилы Нарусовой. 24 октября прошлого года она писала: «Это своего рода даже расизм, французский. Потому что, если бы ребенок был желтый или черный, они бы так его не оставляли у себя любыми средствами. Это потому, что у них белых детей мало, поэтому они оставляют у себя детей от поляков, от русских. Цивилизованная нация. Нация, которая громче всех говорит в Страсбурге о нарушении прав Человека». Во время недавней агрессии НАТО в Косове сербы обернули памятник югославо-французской дружбе в черный креп и написали на нем: «Памятник Франции, которой больше нет».

— Я понимаю вашу ярость. Она возникает не у вас одного. Летом прошлого года, когда мы с Наташей были в прямом эфире Российского телевидения, именно мужчины звонили в студию с требованием дать им адрес посольства Франции. Они все собирались ехать туда...

Но все не так просто. Проще всего навешивать ярлыки и подвергать остракизму целый народ. Как я думаю, в сложившейся ситуации во многом виноваты средства массовой информации. Во Франции родился и развивается стереотип о России, как о дикой и варварской стране, где только и умеют, что убивать и насиловать. Пример — та же Чечня, о которой там говорят и пишут очень необъективно. В результате у французского обывателя возникает убеждение, что отнять ребенка у «варварки» и воспитать его в «прогрессивной» семье — благо для самого же ребенка.

По этому поводу я могу лишь привести цитату из заключения д-ра Рибака: «Эта ситуация не может быть оценена иначе как разрыв без слова, без смысла, который будет лежать тяжелым бременем на психоаффективном развитии этой маленькой девочки и отношениях мать — ребенок».

— А как вы вообще оцениваете действия лидеров нашего государства во всей этой истории? Не похожи ли они на просителей при парадном подъезде Дворца правосудия?

— На нашей с вами памяти, да и на памяти наших бабушек-дедушек не было случая, когда бы лидеры нашей страны открыто выступали в защиту ее граждан. Конституция России, гарантирующая своим гражданам защиту и покровительство за пределами страны, теперь не просто слова, но и действующая норма закона, соблюдаемая главой государства. Такая позиция не только укрепляет авторитет России в мире, но и способствует укреплению национального самоуважения, чего нам порой не хватает.

— Что вы посоветуете нашим девушкам, выходящим замуж за иностранцев, ведь межнациональных браков все больше?

— Я, конечно, юрист и сухарь, но не до такой же степени! Девушка любит, строит планы на будущее, а тут появляется адвокат и предлагает ей проштудировать свод законов страны ее избранника. Пусть все их проблемы разрешатся естественным путем, без обращений ко мне.

Комментарии
Профиль пользователя