НАД/ПОД НЕБОМ ГОЛУБЫМ

— Я сейчас прочту стишок. Нет, не Пушкина. Хотя вообще все стихи Пушкина. Пушкина, Лермонтова, Хлебникова... Просто Пушкин умер, а я еще жив. Помните, как у Стерна: «Наша старая, больная тетка Клара умерла. «А я еще жива», —- сказала придурковатая служанка». Так и я —- двадцать лет прожил в Париже, а все еще жив.

И вот в качестве комментария я прочитаю сейчас очень короткую басню. Настолько короткую, что в ней всего шесть или восемь строк. Вы потом подсчитаете и мне скажете сколько. Она называется «Вот».

— Я спою сейчас «Вальс-жалобу Солженицыну». Вчера на вечере в ЦДЛ был один человек, похожий очень на Солженицына. Напился вдрабадан, его вытаскивали. Мне потом сказали, что вечер прошел хорошо, только очень много было пьяных. А там пьяных не было вообще, кроме этого псевдо-Солженицына.

Открыть окно? Не надо открывать окно! От сквозняков померло уже огромное количество народу, а от газовых камер —- гораздо меньше.

— В сущности говоря, любое творчество является самовосхвалением. Самолюбованием художника по поводу своей способности сочинять книги, картины... Мы хотим себя украсить, сделать чище, лучше, надежнее, прекраснее. Длиннее, выше, шире, круче. А самое главное —- значительнее, глубже.

— Я панический ужас испытываю перед мыслью о том, что когда-нибудь стану человеческим существом. Я панический ужас испытываю в этот момент! В сущности, все, что мы делаем, —- это есть пение. Вы одну фразу пропели, мы другую. Разница в тональности. Только с гармонией не всегда получается: главное —- лад выбрать правильный.