Письма в «Огонек»

Память

ОБА НАШИХ СЫНА ЕЩЕ ОЧЕНЬ МОЛОДЫ, УВЛЕЧЕННЫЕ НАУКОЙ, КРАСИВЫЕ, ВЫСОКИЕ РЕБЯТА. ОНИ АСПИРАНТЫ.

Трудно сейчас учиться в аспирантуре (задержка стипендии, нет реактивов, аппаратуры и т.д.), но я верю, они сделают свои открытия. Ибо многое, что сейчас происходит, это временно, это — пена. И всегда можно найти выход. Но есть вечное, святое, о чем в повседневной суете должны не забывать наши дети и внуки, — это память о пережитом нами.

Мне было шесть лет, когда закончилась война. Но я ясно запомнила яркий солнечный день 9 мая 1945 года. Большой зеленый луг. Мы вместе со взрослыми, взявшись за руки, кричим: «Ура!» Взрослые и смеются, и плачут, обнимают нас, друг друга. Через много лет родится песня, передавшая то состояние: «праздник со слезами на глазах».

Мой отец, летчик, не вернулся с фронта. Не вернулся мамин брат, в ленинградскую блокаду погибли родственники отца. С 1945 года мы жили в Бресте. Помню себя, играющей «в классики». И вдруг кто-то сказал: «Я пойду на парад с папой». «А я с мамой», — отвечаю. На парад я пошла со своей двоюродной сестрой и ее отцом, моим дядей, тогда молодым подполковником. Люди смотрели на нас и улыбались. Стройный, красивый офицер, грудь в боевых наградах, а рядом две девочки с белыми бантами. «Это мой папа», — гордо сказала я незнакомому мальчишке. Он мне поверил.

На стройплощадке недалеко от нашего дома работали пленные. «Я знаю, кто убил твоего отца», — шепнул мне Димка. И показал на пленного — лысого и в очках. Мы тихонько взобрались на дощатый забор. Плотный ком глины должен упасть в бочку с раствором как раз в тот момент, когда «очкарик» начнет разводить раствор. Ком пролетел мимо. Пленный поднял голову, поманил нас пальцем. Мы подошли. Он вымыл руки, вытер их насухо и достал из кармана фото. На нас глянула смеющаяся девочка в фартучке в горошек. Стекла очков у него запотели, но все же я увидела его влажные глаза. «Нет, — сказала я. — Это не он...»

Помню, как собирали цветы для захоронения останков тех, кого нашли в Брестской крепости под слоем кирпича и земли. Маленькая местная газета оповестила миру имена героев, первыми принявших на себя трагедию войны. Когда появится книга С. Смирнова «Брестская крепость», какой близкой и родной она станет для меня. А в тот день в каждом доме плели венки: город хоронил людей, навеки ушедших в бессмертие. Газета печатала все новые факты. Найденное тело лейтенанта Наганова сохранилось почти нетленным. В печати появилось фото его жены и детей, живших в Бресте. Когда двигалась похоронная процессия, мы оказались рядом с семьей лейтенанта Наганова. Одна из его дочерей была моей ровесницей. Мама крепко держала меня за руку, но рука ее дрожала.

— Мама, войны не будет?

— Нет, доченька, никогда...

Так думали тогда все, кто воевал, кто выстоял эту, как всем казалось, последнюю войну. И если бы какой-то провидец сказал, что люди будут получать похоронки из Афганистана и Чечни, все бы посчитали его сумасшедшим и никто, никто бы в это не поверил.

Очень личное

ВДРУГ ТИЛЬ СПРАШИВАЕТ, ХОЧУ ЛИ Я ЕГО УВИДЕТЬ?

Немного о себе. Долгое время работал в Новосибирском Академгородке. Как и многие ученые из бывшего СССР уехал за границу. Сейчас я профессор Washington University в Сент-Луисе. Читаю «Огонек» в университетской библиотеке, читаю с интересом. Буду рад, если вы напечатаете мое письмо, хотя оно в чем-то очень личное.

На конференции в Берлине я должен был встретиться с Ольгой, моей коллегой по новосибирскому институту. Было поздно, нас встретили. Едем в машине и Тиль, друг Ольги, спрашивает: «Хотите посмотреть памятник советскому солдату в Трептов-парке?» Я загорелся. Видел его только на обложках. В правой руке меч, в левой — немецкая девочка. Сколько хвалебных слов было. Но сколько и ругали — возвеличивание, надутость. Соцреализм...

И вот мы идем по Трептов-парку. Идем вчетвером — Тиль с Ольгой и я с женой. Темнота абсолютная, глаз выколи. Нет света, экономят, говорит Тиль. Это не только экономят, думаю, это что-то другое. Впереди чернеет громадная клумба и просматривается исполинский силуэт. Осторожно рассчитываем шаги. Ступени, поднимаемся. В постаменте — светлое окошко, сквозь него видно мозаику с надписью на двух языках: слава советскому народу, спасшему от фашистских погромщиков. На мозаике фигуры обычных людей --крестьянин, воин, мать, рабочий.

Тиль и Ольга говорят, когда они увидели памятник впервые, впечатление было громадным. Что же можно увидеть в темноте? Видели мы мало, почувствовали много. Сильное впечатление. Как от фильма А. Довженко «Поэма о море». Помните, одна украинская женщина говорит другой: «Иди, твой Васыль с войны вернулся, ждет тебя». И та бежит, себя не помня, ожидая встречу. И видит: стоит ОН на площади. Ждет. ОН — памятник.

Расспрашивают меня о Вучетиче. И я рассказываю о Евгении Викторовиче все, что знаю. И не важно, где ты живешь, в Америке или в России, таким творением рук человеческих и такой победой в самой тяжелой войне нужно гордиться. И всегда помнить о ее жертвах.

Отец

Я НАШЛА ОТЦА В КНИГЕ ПАМЯТИ.

В марте 1942 г. он ушел на фронт. Мама осталась с тремя детьми, мне было тогда 4 месяца. Спустя 9 месяцев извещение: пропал без вести. Одновременно ей отказали в пенсии на детей. Страшный удар. Но не последний — раз пропал без вести, значит, дезертир или сдался в плен, значит, враг. Под таким тяжким подозрением мы и жили. В школе все в буфет, а мне туда незачем... И т.д. и т.д. Как мы только не умерли... Мама пыталась разыскать отца, но тщетно. И вот, считай, на склоне жизни, я нашла имя отца (Барматин Дмитрий Никифорович) в Книге Памяти: пропал без вести в 1942 г. Потом пришли бумаги из общества «Поиск», где указано примерное место его гибели. Из Подольска (ЦАМО) мне прислали справку, что отец учтен в РВК только в 1946 году, т.к. сведений о его судьбе из воинской части не поступало. Потом я узнала, что он погиб в Ржевско-Сычевской операции и был «не учтен», потому что штабисты неподобающим образом вели учет погибших. Я сделала вывод, что никаких компрометирующих его документов нет и не было. И мы страдали по чьей-то халатности. Я сейчас задаю себе вопрос. Как можно так жестоко поступить с нашей семьей? Так же я и не знаю, с кого можно спросить моральные и материальные издержки.