ПРАВИЛО САМОИСТЯЗАНИЯ

Калифорнийцы большинством голосов высказались против каких-либо преимуществ так называемым меньшинствам. А в конце ноября Совет регентов Калифорнийского университета, крупнейшего в Америке, постановил: новое правило вступает в силу с 1 января наступающего года. Закончится ли трагикомедия, тянувшаяся много лет? Об этом — писатель и профессор Калифорнийского университета Юрий ДРУЖНИКОВ

За рубежом

В качестве американца, побродившего изрядно по глобусу, скажу, что североамериканская демократия — самая-самая в мире. А как русский писатель, склонный к инакомыслию, упру палец в ее изъян, в ее самоистязание. Все знают суть этой американской акции (affirmative action — позитивное действие): меньшинствам даются преимущества при поступлении в университет, приеме на работу и для поддержки бизнеса.

Славянская кафедра соседнего университета принимала на работу преподавателя. Вообще-то он у них уже был, но на так называемых «мягких деньгах», то есть временный, а нужен был постоянный. Казалось бы, парень окончил Гарвард, по-русски говорит почти хорошо; накопав материалов в Москве, завершает рукопись о советском критике тридцатых годов, студенты пишут о нем славные отзывы — переведите его на «твердые деньги», и все тут! Но в том-то и загвоздка, что согласно позитивному действию у него уйма дефектов: он не негр, не женщина, не беременный, не гомосек, передвигается не в коляске, а своим ходом и, к сожалению, не дебил. Поэтому авторитетная комиссия отобрала из сорока двух кандидатов не его, а симпатичную черную девушку, которая заявила, что она лесбиянка и при этом немножечко в положении. Политически все было выдержано корректно.

Вот уже несколько лет все на кафедре отдуваются, читая за нее лекции, не только потому, что она перманентно или рожает, или беременна (это дело святое). То она получила грант на изучение праоснов лесбийской любви и отбыла в Грецию (хотел сказать — в Древнюю Грецию), то занята поддержкой очередной кампании феминисток. И при этом никто не может ее убедить не ставить на первом слоге ударение в фамилии Толстой.

Но и это еще не все. Недавно бывшая девушка, а ныне преподаватель, учтя ситуацию, публично заявила, что при приеме на работу пять лет назад свинские мужчины-шовинисты ей дали ставку ниже, чем надо, потому что она женщина. Она потребовала пересмотра всего ее досье, чтобы задним числом повысить себя при приеме на работу, а стало быть, и по всем последующим ступеням, и несколько комиссий посейчас продолжают в смущении над этим работать.

«Позитивное действие» в Калифорнийском университете на практике отменено раньше других и на будущий год это решение войдет в силу. Но сколько лет придется хлебать его последствия — от крупного до мелочей? Ведь «chairman» (председатель) нельзя говорить, потому что «man» — мужчина, и мы пишем просто «chair» — стул. Оскорбительно говорить в лекции или писать «он происходит от обезьяны», надо «он/она происходит от обезьяны», и т.д.

В университете ведутся отдельно просто «исследования» и — «женские исследования», причем последние в специально созданном центре финансируются более охотно, а значит, привлекают все больше аспирантов. Углубляется феминизация всех наук. А из всех наук для нас важнейшей является теперь феминизм. Таков порочный круг. Читаются курсы по литературе и по женской литературе. По театру и по женской драматургии. Мемуары, написанные женщинами, изучаются отдельно в курсах истории и сравнительной литературы. Мужчины все больше становятся в исследованиях негативной силой. С публичными лекциями по университетским кампусам Калифорнии разъезжает немолодая студентка, которая делится с аудиторией деталями, как ее хотел соблазнить профессор. Не соблазнил, но замыслил. Ничего не доказано, но публика кричит: «Давай подробностей!» Не приходится удивляться, что в конкурсе, объявленном одной американской газетой на лучшее определение мужчины, побеждает феминистка, которая написала: «Это сволочь, которую надо кормить мясом».

Давно замечено, что у человека две возможности существования: потреблять окружающий мир и выражать в нем себя. Программа позитивного действия, думается, преследовала вторую цель: помочь определенным категориям людей всплыть на поверхность. На практике эта акция превратилась в жертву первой цели: закон (и нас с вами) потребляют люди, нечистые на руку. Кажется, обитатели двадцатого века, мы переполнены свидетельствами того, как часто благородные политические замыслы оборачиваются взрывом низменных страстей, а путь к высоким идеалам устилается жертвами вчерашних идеалистов. Но жизнь подбрасывает все новые и новые иллюстрации, свидетельства, образцы.

Знаменитый подонок, растерзавший в Лос-Анджелесе бывшую жену и случайного человека, выпущен на свободу потому, что он черный. Виноваты и мы тоже — доведшие до абсурда программу позитивного действия. Раньше я сердился, когда студентки пропускали меня первым в лифт, теперь смирился и боюсь нарушить их равноправие. В компании я проглатываю комплимент хорошенькой женщине, ибо это может быть истолковано как сексуальное домогательство и для штрафа мне придется продать дом. Послушно пишу в анкетах вместо «белый» — «кавказского происхождения», ибо писать «белый» — значит унижать «черных», — уж не знаю, какому идиоту в США удалось протащить такой эвфемизм, ничего общего, правда, не имеющий с созвучным российским выражением. Я пишу эти строки на плохом, медленном компьютере, потому что университет обязан поддерживать малый бизнес, где хозяин черный, и покупать технику только у него, а тот шустрит, продает старье.

Америка по каждому поводу должна исчерпать аргументы всех умных и обязательно всех глупцов, чтобы, изрядно набив синяков и шишек, вернуться к трезвой разумности.

Отвоевав наконец демократию, получив свободу любых акций, российский образованный люд на наших глазах то и дело по самым обычным поводам теряет здравый смысл в борьбе «за» и «против». Какие страшные прогнозы смерти литературы, интеллигенции, распада семьи вешают нам в виде лапши на уши. То и дело ищут виновных, врагов, делят людей на своих и чужих, на внутренних и эмигрантов и все это представляют как те же самые позитивные действия.

Недавно профашистская газета «Патриот» нашла нового врага и сосредоточила на нем гнев, посвятив вашему покорному слуге очередную целую полосу.

Суть позитивного действия компатриотов — требование к президенту России «применить всю вашу власть», чтобы запретить «осмеяние и оскорбление нашей национальной гордости». В пример приводятся опять эмигрантские авторы. В частности, об известной книге Андрея Синявского «Прогулки с Пушкиным» (между прочим, только что вышедшей на английском в издательстве Yale University Press) говорится, что это «маразматический бред выжившей из ума старухи». Ну ладно, допустим, что «бред», но почему профессор Сорбонны Синявский — «старуха»?

Читаю в одной нью-йоркской русской газете программное интервью московской писательницы. Она скромно констатирует, что входит в тройку самых лучших пишущих женщин Российской Федерации. Приведу цитатку из только что опубликованного на Западе ее нового рассказа: «Валька вознамерился меня трахнуть, но у него не стояло. Мне было все равно. Меня тошнило — морально и физически. Я поняла, что в поисках своей судьбы выбрала какой-то неверный путь. Таким образом я ничего не добьюсь, кроме аборта или венерической болезни. Хорошо, что у Вальки не стояло. Но ведь есть и другие случаи». В интервью эта сочинительница «новой прозы» заявляет, что они-де втроем (птица-тройка, стало быть) толкают вперед женскую литературу бывшей одной шестой части суши. То, что провозглашает московская писательница, по сути, опять же позитивное действие, на этот раз в литературе.

А почему, собственно, женский белль-летр должен обособляться, как «М» и «Ж», как гинекология? Литература бывает хорошая и плохая, ну назовите ее еще профессиональной и графоманской, ну разделите на жанры, как говорил мольеровский герой, все то, что не проза — то стихи. Но не вижу я ни в стихах, ни в прозе жанра «Ж». Обособление это, в сущности, подпитка заниженных критериев. В интеллектуальной области Божий дар — единственная законная привилегия индивида над посредственностью и вообще одного человека над другим. Ни пол, ни национальность, ни цвет кожи тут ни при чем.

Однажды почтенный профессор-славист, мой старинный друг, закрывая конференцию по, так сказать, «женским исследованиям в мужской литературе», вдруг в конце ляпнул:

— А вообще-то послушайте старика, господа. Сколько можно терпеть, чтобы талант человека, мастерство писателей, даже классиков, оценивали, уперев взгляд между ног?!

Потом он мне признался: чтобы решиться на эту политическую некорректность, он предварительно принял две дозы «Кровавой Мэри»...

Фото М. Штейнбока