Есть две Турции. Одна сделана из сверкающих огоньков, и ее каждый день видят в рекламных буклетах все. Другая погружена во мрак, спит на тротуарах, и там землетрясение. Эту вторую Турцию, кроме спасателей МЧС и нашего специального корреспондента ВАЛЕРИЯ Ъ-ПАНЮШКИНА, не видит никто.
Йок
— Мало мы их били под Измаилом! — говорит спасатель Саша Суворов, здоровенный мужик в бандане и солнечных очках.
Нашу группу подкрепления, едущую на помощь к уже работающим в Гельджюк спасателям, бесконечно долго держат в аэропорту Стамбула, не ставят виз и не пускают никого спасать. Мы голодные на фоне кафе и магазина "дьюти фри". Делим с поисковыми собаками отвратительный сухой паек, едим тушенку с галетами, сгущенкой и рыбой. Ленивый турок в красивом пиджаке растолковывает нам, что, дескать, в его компетенции только собрать у нас паспорта, а все остальное — "йок".
Нас грузят на военный вертолет, и это поначалу похоже на туристическую прогулку. Огонечки внизу, сверкающие витрины, острова, яхты. Только очень скоро мы улетаем от всего этого. Справа — пустое море стального цвета, слева — пожар на нефтеперерабатывающем заводе. Говорят, там какой-то резервуар с газом, который если рванет, то нам всем вокруг крышка. Но про это никто не думает. Есть хочется.
— Мужики, я говорил вам не выпускать собак? — ругается командир отряда Лебедев по кличке Лебедь.— Неудобно же. Заграница. Всякий же раз так: приехали русские и сразу насрали.
В самом центре вертолетной площадки поисковая собака с виноватым видом отходит от только что наложенной кучи. Спасатели улыбаются. Нормального туалета не будет еще как минимум неделю.
Голоса руин
Российские спасатели приехали в эпицентр землетрясения, город Гельджюк, первыми. Даже раньше турок. С момента землетрясения к тому времени прошли почти сутки. Никто толком спасателей не ждал, но раз приехали, местные военные определили для них место под лагерь — устраивайтесь.
Здесь, в эпицентре, сила землетрясения была баллов восемь или девять. По официальным данным, в городе разрушилось 200 домов, по личному впечатлению — процентов восемьдесят. В каждом доме — в среднем человек по пятьдесят. Из них живых — двое-трое. Считайте. Спасатели говорили мне, что теперешняя цифра в 7500 погибших в конце концов увеличится вчетверо.
А руины вокруг стонали. Представляете себе: четырехметровый бетонный слоеный пирог, в который сложился, пол к потолку, семиэтажный дом. И на каждом этаже люди. И руины стонут. И еще от них на жаре — сладковатый трупный запах пополам с пылью и дымом.
Спасатель Владимир Легошин сказал, что не может ждать среди стонущих руин, взял несколько ребят, спаниеля Леньку и пошел на разведку.
Город был как мертвый. Местные жители либо спали вповалку на газонах, либо просто сидели и тупо глядели в пустоту. Никто не помогал, никто не пытался ничего откапывать. Иногда какой-то чудак кричал турецкие слова в мобильный телефон, но мобильные телефоны не работали. Войск, спасателей, электричества и воды в городе не было. Инструменты и технику поснимали с машин первую попавшуюся, так что поначалу многие работали молотками и ломами.
Собаки бегали по руинам и либо виляли хвостом и весело гавкали, когда чуяли живых, либо ползли на брюхе и скулили, когда чуяли мертвых.
Безумие
Монолитные бетонные дома рушатся так, что разобрать их невозможно. Можно только прорубить в бетоне тоннель, забраться туда — и уж как повезет.
Иногда на пути к живым тоннель натыкается на трупы. А трупы резать нельзя. Просто нельзя — и все. Можно долбить бетон перфоратором, пилить арматуру "болгаркой", но трупы резать нельзя. Поэтому спасатели их обходят или начинают разбирать завал с другой стороны.
В первый день спасают всех, без перерывов и без сна. Во второй — спасают придавленных, потому что для них это крайний срок и на третьи сутки эти люди умирают от отравления трупным ядом. В третий день спасают блокированных, потому что теперь уже спасать раздавленного или пристрелить его — никакой разницы.
— Скорее, скорее! Он живой! Он дышит! — кричит какая-то женщина, обмотанная платком, про своего мужа или, может быть, брата, придавленного бетонной плитой.
Спасатели поворачиваются медленно, как бы нехотя. Слишком хорошо знают, что сейчас будет. Когда освобождают придавленного человека, сначала в расчищенный завал пробирается врач и делает пострадавшему какие-то специальные уколы, накладывает жгуты.
— Скорей, скорей! — женщина кричит, и переводчик Слава переводит.
— Ничего нельзя сделать? — спрашиваю я, мешаясь под ногами.
— Иди ты! — огрызается паренек в каске.
Спасатели поднимают плиту — и человек умирает мгновенно.
Зато когда им удается найти под завалами кого-то не придавленным, а просто блокированным, они впадают в настоящий азарт. В этих случаях они посылают меня матом. Они лезут в завал, долбят бетон, ругаются. Через полчаса такой работы пальцы не гнутся, а губы и ноздри засыпаны песком и пылью.
— Спасатели, скорей, там под завалом голоса! — Молодой турок бежит по нашему лагерю и размахивает маской, которую здесь носят все по случаю все усиливающегося трупного запаха и надвигающихся эпидемий.
— Вы сами слышали? — спрашивает Легошин.
— Нет, друг моего друга позвал меня, и я побежал за вами.
— Этот друг вашего друга разговаривал с человеком под завалом?
— Нет. Просто слышал крик "Спасите меня!".
Легошин мрачнеет. На третий день у людей здесь начинаются галлюцинации. Все, особенно родственники и знакомые пропавших без вести, слышат, как из-под руин кто-то зовет их.
Мы, конечно, поедем на место. Покричим. Послушаем. Пустим спаниеля Леньку. Но никого там нет. Это безумие. Все устали. Все устали заворачивать мертвецов в ковры и гардины и хоронить по мусульманскому обычаю, а потому не верят в смерть, как та женщина, что расхаживает по лагерю и благодарит за спасении ее ребенка, который на самом деле умер два дня назад. Все устали слышать крики дедушки, живущего в совершенно целой комнате под развалинами десятиэтажного дома. В комнате есть диван и телевизор, естественно, неработающий. Через дыру в стене туда передают воду, но расчистить завал пока не удается.
Все устали. Накануне нашего приезда турки остановили "КамАЗ", едущий на базу, и с криками "Вы нас бросили!" кинулись бить спасателей. Потом извинялись, конечно. Приносили арбузы и хлеб.
Хлеб здесь стоит на площадях в огромных контейнерах бесплатно. Арбузы принято есть немытыми. Врачи ждут холеры и дизентерии, и все устали от этого.
Две Турции
А Слава переводит. Он русский. На четвертом курсе университета выиграл какую-то стипендию для изучения турецкого языка в Стамбуле. Отучился год. Потом остался работать. Преподает в школе компьютерную грамоту и английский язык.
Он говорит, что в ночь землетрясения Стамбул был охвачен паникой. Все выскочили на улицы и побежали куда-то. Отключили газ, электричество и телевизор, так что единственным средством массовой информации поначалу было радио в автомобиле.
— Страшно? — спрашиваю.
— Страшно.
Мы разговариваем, стоя у палатки военного госпиталя. Доктор моет руки из умывальника дачного типа и поглядывает на нас, как на идиотов.
— Слав, а ты видел русских в Стамбуле?
— Нет. Их очень мало. У "челноков" бизнес как-то все больше сворачивается. Но даже те, кто еще ездит в Турцию, живут в одном микрорайоне, который совершенно не пострадал.
— А отдыхающие?
— Отдыхающие в Анталье. Там землетрясения, считай, и не было.
Из медицинской палатки выносят человека и кладут на жесткие носилки. Видимо, что-то с позвоночником, иначе бы положили на мягкие. Слава рассказывает, что попал сюда в Гельджюк в качестве переводчика-добровольца.
— Пошел в штаб и предложил свои услуги?
— Нет. Школа, в которой я работаю, обратилась в штаб и спросила, чем помочь. В штабе попросили переводчиков, вот меня и послали.
Помыв руки, доктор смотрит на лежащую у входа в палатку еще живую девушку лет пятнадцати и машет рукой:
— Заносите.
Последний день Гельджюка
Сегодня, в субботу, или, в лучшем случае, в воскресенье будет, только этого никто не решается сказать туркам, последний день Гельджюка.
Практически уже не остается надежды достать кого-то из-под завалов живым. Придут экскаваторы. Будут черпать щебенку и обломки бетона вместе с кусками случайно попавших под ковш погибших людей. Я сам не видел, но рассказывают, что в такие моменты экскаваторщики падают в обморок.
Спасатели говорят, что единственное средство от усталости — это откапывать живых. Говорят, что, когда откапываешь живого, радость такая, будто родил ребенка. Но только живых все меньше. И люди не спят четвертые сутки. По лагерю ходят слухи, что еще день-другой и будет принято решение о возвращении русских спасателей домой. Они ведь спасатели. Они ведь не мусор разгребать приехали, а спасать людей.
Кончаются сигареты. В Мраморном море — нечистоты и грязь, купаться нельзя. На противоположной стороне бухты пылает чертов завод. Если ветер с моря, то пахнет нефтяным дымом. Если из города... Господи, я не могу больше выдерживать этот запах.
Удивительнее всего, что в какой-то сотне километров отсюда, в Стамбуле, идет веселая курортная жизнь.
Так должно быть?