Не стало Валерия Золотухина. Согласно воле актера, его похоронили на родине, в алтайском селе Быстрый Исток.
Фото: Сергей Бобылев/фото ИТАР-ТАСС
"Первая задача поэта — выдумать себя" — эту фразу Иннокентия Анненского Золотухин часто цитировал, объясняя младшим коллегам, с чего начинать карьеру. Ее, собственно, можно считать эпиграфом к его жизни. О сцене Золотухин мечтал с детства, хотя театра в селе Быстрый Исток, разумеется, не было. Был клуб, в котором худой, слабого здоровья парень (из-за болезни костей он в детстве долго лежал, а потом ходил на костылях) впервые вышел на сцену.
От природы очень музыкальный, он легко поступил на факультет музкомедии в ГИТИСе, но окончив его в 1963-м, предпочел легкому жанру серьезный и оказался в Театре имени Моссовета. Интуиция заставила его через год пойти на риск: променять солидный академический театр на только что созданную Любимовым "Таганку".
В "Добром человеке из Сезуана" он сыграл роль водоноса Вана — сыграл так, будто с самого начала учился на том курсе "Щуки", где Любимов поставил спектакль, оказавшийся поворотным для всей истории нашего театра. Собственно, никаких других записей в трудовой книжке у Золотухина не было: "Таганку" он, в отличие от многих коллег, не покидал никогда, ни в те годы, когда Любимов был в эмиграции, а театр возглавлял Анатолий Эфрос, ни при конфликте с Николаем Губенко. После раскола труппы и раздела здания, когда жизнь на любимовской половине на время замерла, он упорно приходил в театр — сидел в гримерке, писал, отвечал на звонки. В его книге "На плахе Таганки" есть примерно такой диалог: "А ты чего сидишь, если никого нет?" — спросила меня по телефону Алла Демидова. "Потому и сижу, чтобы кто-нибудь был",— ответил я. Сохранилась афиша того времени с автографом Любимова: "Валерию, дорогому Домовому театра".
До конца дней оставаясь Домовым, Золотухин неуклонно и неутомимо создавал самого себя. От писателей-деревенщиков, окружавших раннюю "Таганку", заразился страстью к литературному творчеству. Дружил с Высоцким, восхищался утонченностью Демидовой и, постоянно что-то перенимая у друзей и коллег, все равно оставался собой. Если пытаться сформулировать суть его дневников в одной фразе, то это рассказ о том, как человек день за днем, капля за каплей не только выдавливал из себя раба, но превращал себя в интеллигента.
Сегодня трудно назвать артиста, в списке ролей которого звонкоголосый крестьянский парень Бумбараш из одноименного фильма Николая Рашеева и Аркадия Народицкого соседствовал бы с Моцартом из "Маленьких трагедий" Михаила Швейцера или с Доктором Живаго из спектакля Любимова. А разухабистый Гришка Отрепьев из любимовского же "Бориса Годунова" — с умным недотепой Петей Трофимовым из "Вишневого сада" Эфроса.
Когда история "Таганки" пошла на спад, Золотухин по-прежнему много бывал в театре. Он все больше писал, изданные книги продавал сам, щедро раздавая автографы в фойе перед спектаклем. Заработанные деньги шли на восстановление храма Покрова Пресвятой Богородицы — в 1930-е годы колхозники села Быстрый Исток разобрали его на дрова. В разборе тогда принимал участие и председатель колхоза, отец Золотухина. Теперь его сына похоронили на территории отстроенного заново храма.
История же "Таганки" остается пока открытой. Но сейчас уже ясно: два года назад, когда труппа опять начала конфликтовать со своим создателем, Золотухин согласился стать худруком театра не из неуважения к Любимову, а чтобы как-то сохранить жизнь в родных стенах. Это ведь призвание Домового.