Некролог
Фото: EPA / Фото ИТАР-ТАСС
7 марта в Риме на 91-м году жизни умер Дамиано Дамиани. Мир почтил память "автора сериала "Спрут"", но сказание о комиссаре Каттани (1984) — пустяк по сравнению с его киношедеврами.
Уходя на покой в 2002 году, Дамиани несколько сварливо заявил: имеет же человек право хоть на закате дней предаться сокровенной страсти — живописи. Да он и был живописцем, которого — сразу по окончании (1946) прославленной Миланской академии — затянуло кино.
Но с философской точки зрения он оставил кино не удовлетворенный тем, что в общем-то — болезненное дежавю — вернул себе тот же статус, в каком пребывал в 1960-х: очень хорошего, но очень итальянского режиссера, то есть мастера-универсала, споро удовлетворяющего запросы публики. Он мог сделать суровой неореалистической фактуре инъекцию запретной сексуальности в дебютном "Острове Артуро" (1962). Заморочить крутым оборотом героев в подлецов и наоборот в гениальном спагетти-вестерне — притче о предательстве "Золотая пуля" ("Эль Чунчо: кто знает?", 1966). Гонять по экрану голенькую Марию Луизу Бавастро в лукаво-модернистской "Довольно сложной девушке" (1969). А потом — вдруг и надолго — обрел целостность и мощь, завоевав уникально единодушное обожание зрителей, критики и левых политиков. Сам Пазолини назвал его "горьким моралистом, алчущим былой чистоты". Но его режиссерское счастье стало возможным благодаря несчастьям его родины.
Горячие лето (1968) и осень (1969) студенческих и рабочих бунтов сменились пятнадцатилетней зимой. От взрыва в генуэзском банке (декабрь 1969 года) отсчитывают "свинцовые годы": пятьсот жертв политического насилия, тысяча — мафиозного. Террор "черных", контртеррор "красных": и тех и других дергали за нити невидимые кукловоды. Италия бредила, дрожала от страха. Марево страха Дамиани как раз и сумел сфокусировать на экране, не зря же критика называла его "самым американским из итальянских режиссеров", подразумевая его трезвый, мускулистый, но далеко не бесстрастный профессионализм.
"Я боюсь" (1978) — вот так вот просто назывался его шедевр о полицейском (Джан Мария Волонте), мечтающем об одном — чтоб его миновала пуля, предназначенная ему как функции: он — телохранитель, то есть смертник. Страх калечил архитектора, из-за пустяка угодившего в тюремный омут ("Следствие закончено, забудьте", 1971), и маленького человека, уверенного, что приговорен мафией, хотя приговорен его однофамилец ("Человек на коленях", 1980). Герой Джулиано Джеммы знал, что его убивать не за что, но ведь и всех — не за что.
Дамиани не только воплощал на экране страх смерти, он отвечал Италии на немой вопрос: "Что делать?". Ясно, что — сражаться. "Право на выстрел" — тема второго его шедевра "Признание комиссара полиции прокурору республики" (1971). Мартин Болсам фантастически сыграл преображение комиссара из преступного паука, каким он кажется в начале, в мстителя, которым на самом деле является. Мстителя за брата-профсоюзника, замученного мафией, за всех жертв безнаказанных убийц, за Италию в целом.
Прологом к страшным годам Италии стало "Евангелие от Матфея" (1964), снятое Пазолини так, словно это "Коммунистический манифест". Эпилогом — "Расследование" ("Дело Назаретянина", 1986) Дамиани, прочитавшего Евангелие как актуальный триллер. Скептик-римлянин расследовал воскрешение Христа, а террористы-сикарии, шнырявшие по древней Иудее, напоминали автоматчиков из "Я боюсь".
В 1970-х Дамиани стал кумиром и у нас. В СССР прокатывали все его лучшие фильмы, от "Дня совы" (1968) до "Предупреждения" ("Следствие с риском для жизни", 1980), чтобы зрители убедились, насколько кошмарна жизнь при капитализме. Но действительно актуальными для России они стали только сейчас: сцены тюремного террора, хладнокровных заказных казней и слепых покушений вызывают холодок узнавания.