"Запугивал женщин, принуждая их к сожительству"

60 лет назад, 16 декабря 1952 года, был арестован бывший начальник Главного управления охраны МГБ СССР генерал-лейтенант Власик. В судьбе своего главного телохранителя очень странную роль сыграл Сталин. Руководитель историко-архивной службы ИД "Коммерсантъ" Евгений Жирнов разбирался в этой загадочной истории.

Когда-то, в эпоху гласности, захватившей не только прессу, но и ветеранов власти и спецслужб, в то время охотно делившихся своими воспоминаниями, один из бывших сотрудников госбезопасности рассказал мне об эпизоде, связанном с невероятной физической силой главного телохранителя Сталина Николая Сидоровича Власика. Мой собеседник, тогда еще молодой оперативник МГБ, неожиданно узнал в толпе на московской улице в крепком мужчине, одетом в отличное пальто, начальника Главного управления охраны (ГУО) МГБ СССР генерал-лейтенанта Власика. Оперативник заметил, что возле высокого начальника крутится подозрительный тип, явно карманник, и начал быстро продвигаться к генералу. Но, подойдя, увидел, что вор уже запустил руку в карман Власика, а тот вдруг положил свою мощную пятерню на пальто поверх кармана и сжал кисть воришки так, что, как рассказывал опер, был слышен треск ломавшихся костей. Ветеран вспоминал, что он было хотел задержать побелевшего и терявшего сознание от боли карманника, но Власик подмигнул ему, отрицательно покачал головой и сказал: "Сажать не надо, больше он воровать не сможет".

Другие ветераны вспоминали, что Власик считался одной из самых мощных фигур в окружении Сталина не только по физической силе, но и по влиятельности. Рассказывали, что временами главный телохранитель преувеличивал свою значимость, прибегая к нехитрой уловке. Дверь из приемной Сталина вела в небольшой тамбур, из которого открывалась следующая дверь — в кабинет. Говорили, что Власик мог войти в этот тамбур, постоять там, выйти и объявить, что товарищ Сталин такого-то просителя видеть не хочет. И перепуганный насмерть чиновник или генерал начинал искать дружбы с всесильным Николаем Сидоровичем, чтобы тот помог сменить гнев вождя на милость.

Примерно о том же в книге "Двадцать писем к другу" писала дочь Сталина Светлана Аллилуева:

"Приходится упомянуть и другого генерала, Власика, удержавшегося возле отца очень долго, с 1919 года. Тогда он был красноармейцем, приставленным для охраны, и стал потом весьма властным лицом за кулисами. Он возглавлял всю охрану отца, считал себя чуть ли не ближайшим человеком к нему и, будучи сам невероятно малограмотным, грубым, глупым, но вельможным, дошел в последние годы до того, что диктовал некоторым деятелям искусства "вкусы товарища Сталина", так как полагал, что он их хорошо знает и понимает. А деятели слушали и следовали этим советам. И ни один праздничный концерт в Большом театре или в Георгиевском зале на банкетах не составлялся без санкции Власика... Наглости его не было предела, и он благосклонно передавал деятелям искусства, "понравилось" ли "самому", будь то фильм, или опера, или даже силуэты строившихся тогда высотных зданий... Не стоило бы упоминать его вовсе — он многим испортил жизнь, но уж до того была колоритная фигура, что никак мимо него не пройдешь".

Многие известные в то время деятели искусства старались попасть в компании, где бывал Власик, чтобы снискать его расположение. А некоторые становились известными благодаря участию в этих застольях. Одна из участниц таких встреч, Вера Герасимовна Иванская, рассказывала:

"Я... несколько раз была на даче Власика и на квартире его на Гоголевском бульваре. Помню, тогда в компаниях был Стенберг, один раз был Максим Дормидонтович Михайлов и очень часто Окунев. Признаться, я не имела особого желания встречаться с Власиком и вообще быть в этой компании. Но Власик мне угрожал, говорил, что арестует меня и т. д., и я боялась этого. Один раз на квартире Власика на Гоголевском бульваре я была со своими подругами Коптевой и еще одной девушкой. Тогда там был какой-то художник, кажется Герасимов".

Власик вел себя так, будто никакие советские законы и нормы поведения ему не писаны. Приятельствовавший с ним на протяжении многих лет художник-оформитель Красной площади Владимир Августович Стенберг после ареста в собственноручных показаниях писал:

"Должен сказать, что Власик — морально разложившийся человек. Он сожительствовал с многими женщинами, в частности с Николаевой, Рязанцевой, Докукиной, Лохтионовой, Спириной, Вещицкой, Градусовой, Авериной, Верой Герасимовной. Я полагаю, что Власик также сожительствовал с Щербаковой, с сестрами Городничевыми: Людой, Адой, Соней, Кругликовой, Сергеевой и ее сестрой и другими, имена которых я не помню. Поддерживая со мной товарищеские отношения, Власик спаивал меня и мою жену и сожительствовал с ней, о чем сам Власик впоследствии цинично рассказывал мне".

Собственно, ничего странного в этом не было. Кто мог остановить главного телохранителя вождя, если временами Сталин советовался с ним, решая судьбы его руководителей, одни имена которых наводили ужас на всю страну. В своем не очень грамотном письме председателю Президиума Верховного Совета СССР Клименту Ефремовичу Ворошилову, написанном 5 апреля 1955 года, Власик приводил пример подобного события:

"Глава правительства, находясь на юге после войны, в моем присутствии выражал большое возмущение против Берия, говоря о том, что органы государственной безопасности не оправдали своей работой должного обеспечения. Указал на отдельные провалы в работе его руководства и сказал, что дал указания отстранить Берия от руководства в МГБ. Спрашивал у меня, как работал Меркулов, Кобулов, и в последующем о Гоглидзе и Цанаве. Я рассказал ему, что знал, с теми фактами, которые мне были известны по работе, о недостатках руководства".

29 декабря 1945 года Сталин отстранил Берию от руководства НКВД СССР и надзора за госбезопасностью, приказав сосредоточиться на советском атомном проекте. 7 мая 1946 года потерял пост министра госбезопасности СССР Меркулов, только через год получивший должность начальника Главного управления советского имущества за границей. В том же ведомстве оказался и нелестно охарактеризованный Власиком бывший заместитель министра госбезопасности генерал-полковник Кобулов.

Бывшие руководители госбезопасности в то время еще не знали о роли, которую сыграл в крушении их карьеры Власик. Но в 1948 году, оправившись от удара, они, видимо, решили наказать начальника ГУО, не повлиявшего на решение Сталина в положительном для них направлении. Благо новый министр госбезопасности СССР генерал-полковник Абакумов, хоть и был их недругом, также стремился избавиться от чрезмерно влиятельного главного телохранителя.

Судя по письму Власика Ворошилову, Абакумов использовал для активизации недругов начальника Главного управления охраны инцидент с его подчиненным — начальником охраны Берии полковником Саркисовым.

"В практике работы,— писал Власик,— были случаи, и особенно у Саркисова, что он часто во время своего дежурства выезжал по поручениям, и даже был случай на оперативной машине, потому что не было его хозяйственной машины, в это время подали основную машину, так как Саркисов еще не вернулся с оперативной машиной, то охрана осталась без машины и отстала".

То, что член Политбюро Берия уехал без "хвостовой" машины охраны, было чрезвычайным происшествием, и Власик вызвал Саркисова для разноса:

"По этому вопросу было проведено расследование, и ему было сделано замечание, он заявил, что, выполняя поручение охраняемого, не имел другой машины. Все начальники охраны выполняли поручения, я по положению, как и начальник Управления, который ведал непосредственно всеми прикрепленными, не имел права интересоваться, какие он выполняет поручения. Он был у меня после, когда его обвинили, что основная машина ушла без охраны, и просил выделить хозяйственную машину, что мной было сделано, не только ему, но и всем прикрепленным. Мы также договорились, чтобы все поручения возложить на комендантов объекта. Вот как было дело".

Во время проверки выяснилась неприглядная деталь: Саркисов использовал оперативную машину для перевозки посторонних женщин.

"Я,— писал Власик,— доложил об этом бывшему в то время министру Абакумову, не мог иначе поступить, так как там видно было, из материала, что это относится больше к самому Саркисову, чем к Берия, и без проверки этих материалов я не мог доложить выше, так как непроверенный материал могли принять за клевету, склоку и прочее. В то время и проверять я самостоятельно не имел права без санкции или хотя бы министра, без его официального распоряжения. Это по положению, потому что речь идет о члене правительства, на этот счет есть решение ЦК. Вот почему я доложил Абакумову, который сказал, что он сам проверит и вызовет Саркисова. Забрал этот документ и спустя долгое время дал приказание сжечь его и никакой проверки не проводить. Я все же не сжег его, а вернул начальнику Агентурного Отдела Масленникову... Я не мог предвидеть, что Абакумов окажется врагом и не сделает соответствующих проверок или не доложит куда следует после проверки".

Но Абакумов сообщил Берии о том, что Власик интересуется его личной жизнью, и "лубянский маршал" не остался в долгу:

"Я скоро заметил, что Берия заметно изменил свое отношение ко мне. Это, конечно, меня встревожило, я хотел об этом поговорить с Главой правительства, но считал, что это будет нетактично, тем более что у меня не было каких-то веских данных".

В 1948 году Берия раньше Сталина приехал на его Ближнюю дачу в Кунцево и обнаружил, что пакеты с особо важными документами для вождя, которые доставлялись фельдсвязью, лежали на предназначенном для них столике в беспорядке. Берия немедленно объявил, что среди охраны есть шпион. Вскоре дежурившего в тот день помощника коменданта дачи Федосеева арестовали вместе с женой. Федосеева, как утверждали в некоторых источниках, поместили в самую страшную тюрьму страны — Сухановскую, или Сухановку, где особо важных заключенных пытали и обычными методами, и абсолютной тишиной, от которой человек мог сойти с ума. Поскольку его делом занимались опытные соратники Берии из МВД, возглавляемые заместителем министра Серовым, Федосеев вскоре сдался и подписал признание, где говорилось, что он вместе с Власиком собирался отравить Сталина.

Берия доложил о достигнутом результате вождю, но результат оказался не совсем таким, на который рассчитывал Лаврентий Павлович.

"Федосеев,— писал Власик,— дал ложное на меня показание, и Глава правительства, усомнившись в его правдоподобности, лично проверял это дело сам. Он вызывал и допрашивал его. Было установлено, что это ложное показание. Дело вели в МВД, под непосредственным наблюдением Берия, после этого дело было передано в МГБ. Федосеев заявил, что он вынужден был дать ложные показания, потому что его каждый день били, поэтому он дал такие показания, зная, что его вызовет Глава правительства, где он будет просить, чтобы его не били. После этой проверки Глава правительства сам мне рассказал, какие дал Федосеев на меня показания и почему он их дал".

Сталин, как утверждал его главный телохранитель, лично разобрался и в другом обвинении, выдвинутом Берией,— в огромных растратах и присвоении продуктов, доставлявшихся на Ближнюю и прочие дачи Сталина:

"Тут же мы и говорили об этих злосчастных продуктах, за которые в протоколах меня обвиняют в воровстве. Надо знать бывшую нашу обстановку жизни на "Ближней". Я разъяснил по этому вопросу Главе правительства, какие продукты и когда мы действительно использовали и какие я принял меры для того, чтобы не было больше здесь никаких злоупотреблений. Он согласился со мной и даже сам изменил свой режим в заказах на готовку обедов и прочее. Я не мог, да мне и не позволили бы, записывать подробности нашего положения на "Ближней" и порядка, существовавшего у нас. Было бы неправильно писать об этом. Вам, как и другим членам правительства, известно, что присылаемые разные образцы и прочее не всегда вовремя рассматривалось, и мы не могли иногда ничего с ними делать. Об этом можно привести много фактов, что я и сделал Главе правительства, и он не мог не согласиться со мной".

Казалось бы, история преследований Власика могла бы на этом завершиться. Но Берия, как оказалось, не собирался мириться с поражением.

В 1949 году, после успешного испытания атомной бомбы, Берия снова оказался в фаворе у Сталина:

"Надо сказать прямо и честно,— писал Власик,— что когда после войны говорил Глава правительства и явно выражал свое недовольство к Берия, но он относил это больше к неспособности, неумению и слабому знанию работы органов государственной безопасности, но ни в коем случае не выражал к нему политического недоверия. Я так понимал. И это все скоро прошло. Глава правительства, наоборот, очень хвалил его подчеркнуто после выполнения одного из больших заданий правительства. Для меня было ясно и понятно, что он изменил отношение о прошлых недостатках в работе Берия по Министерству государственной безопасности".

Можно было бы предположить, что именно благодаря расположению Сталина у Берии появился новый шанс избавиться от Власика. В письме бывшего начальника ГУО Ворошилову говорилось:

"Подбирая материалы еще с 1948 года, которые проверял уже сам Глава правительства, они через Абакумова лезли во все мелочи моей интимной жизни, раздувая все в невероятных пределах, искажая действительность... Весь этот грязный букет, по-видимому, доложили Главе правительства, после чего и встал вопрос на Политбюро ЦК — о неблагополучии в Главном Управлении Охраны".

По решению Политбюро была создана комиссия по проверке деятельности ГУО МГБ СССР:

"Результатом работы комиссии под председательством тов. Маленкова с самым активным участием Берия и других членов П.Б. я был исключен из партии, отстранен от работы без всякого соблюдения должной передачи Управления и оставления документации и прочее. Срочно был направлен в распоряжение МВД в город Асбест на Урал для работы в лагере — зам. нач. Управления по лагерю, чем был лишен возможности защититься в обвинениях по неблагополучию, которое оказалось в аппарате Управления".

Власика сняли с должности начальника ГУО в мае 1952 года, а в конце года арестовали. Первым обвинением, как писал Власик, оказалось то, что он просмотрел врачей-убийц среди кремлевских врачей:

"Я был арестован 16 декабря 1952 года. Следствие бывшего МГБ по особо важным делам предъявило мне обвинение в том, что я, будучи начальником Главного Управления Охраны МГБ, не обеспечил своевременного вскрытия шпионской террористической организации врачей-профессоров Санитарного Управления Кремля, которое обслуживалось доверенным мне управлением, агентурно-чекистским наблюдением по обеспечению лечения ответственных работников партии и правительства. Мне также предъявили обвинение, что я не принял соответствующих мер по поступившему сигналу от врача Тимошук и не провел расследования по лечению больного тов. Жданова, чем способствовал врагам-профессорам скрыть свой злой замысел. Этим самым стал косвенным соучастником организации вредителей и врагов народа".

Следующее обвинение не отличалось новизной:

"Второе обвинение — использование служебного положения. Пользовался продуктами на охраняемом объекте за счет государства".

Наконец, третье обвинение касалось морального разложения Власика и его неразборчивости в выборе друзей:

"О неразборчивых связях и знакомствах. В частности, поддерживал связь продолжительное время с художником-оформителем Красной площади Стенбергом Владимиром Августовичем, не внушающим политического доверия, который был арестован по обвинению в шпионаже. После смены руководства и проверки из-под стражи был освобожден. По этим вопросам и началось мое следствие. И на основании этих ложных предъявленных мне обвинений и было построено заключение, утвержденное, как и мой арест, бывшим зам. министра врагом народа Гоглидзе с применением 193-й статьи Уголовного Кодекса РСФСР, как не оправдавшем доверия. Применив самые унизительные проверки чуть ли не за 25-З0 лет всех моих знакомых, учинив им допросы, используя старые материалы уже проверенных дел, как по Стенбергу".

Самое любопытное заключалось в том, что назначенный после ареста Абакумова министром госбезопасности СССР Семен Денисович Игнатьев уже разбирался в отношениях Власика со Стенбергом. Но новое руководство госбезопасности во главе с Берией взялось за Стенберга и Власика со всей серьезностью и силой:

"О деле Стенберга я сказал сам при первом моем допросе после ареста. Просил у следствия записать, что это дело проверял бывший министр Игнатьев и докладывал о нем в ЦК, притом сказал мне, что в этом деле хотели скомпрометировать Власика, а дело Стенберга не заслуживает никакого внимания, Стенберга хотели арестовать, Игнатьев дал мне указание предупредить Стенберга о болтовне, а дело сдать в архив, а в случае каких-либо недоразумений сослаться на него. Сколько я ни просил отразить это в протоколах, мне этого не позволили. Его арестовали и применили, как и мне, самый строжайший режим и недопустимое издевательство".

Власик подробно описывал примененные к нему вполне обычные для ведомства, в котором он прослужил больше трех десятков лет, методы следствия:

"Конечно, я при моем возрасте и состоянии здоровья не мог выдержать. Получил нервное расстройство, полное потрясение и потерял абсолютно всякое самообладание и здравый смысл, а затем последовал инфаркт, так как перед этими страшными испытаниями появились обострения моего заболевания — головные боли, сплошные галлюцинации и кошмары. Месяцами я был без сна. В таком состоянии на меня фабриковали заранее подготовленные протоколы. Я не был даже в состоянии прочитать ими составленные мои ответы, просто под ругань и угрозы в надетых острых, въевшихся до костей наручниках был вынужден подписывать эту страшную для меня компрометацию в каждой мелочи на 90 процентов разукрашенной лжи, так как в это время снимались наручники и давались обещания отпустить спать, чего никогда не было, потому что в камере следовали свои испытания, более замаскированные, но и более мучительные, действуя морально и физически".

Он надеялся, что его, как и Федосеева в 1948 году, вызовет для проверки показаний Сталин, узнает, что показания получены под пытками, и освободит. Но вождь уже не мог вызвать его:

"Я подумал обо всем, когда встал перед фактом такого следствия, и особенно при вызове меня на допрос к Берия и Кобулову, где они показали мне газету о смерти Главы правительства, о чем мне не было известно. Я тут только узнал, что они опять встали у руководства МГБ. Им важно было огрязнить меня, что они и сделали и добились своего".

Но самое удивительное открытие ожидало Власика впереди. Перед допросом Берии его вызвал начальник Следственной части по особо важным делам МВД СССР генерал-лейтенант Влодзимирский:

"Он потребовал от меня показания о том, чтобы я рассказал, какие вел разговоры с Главой правительства о бывшем руководстве МГБ и МВД. Он сказал, что я давал характеристики, по которым были отстранены от работы в МГБ большие руководители оперативной работы, чем нанесен ущерб государству, имея в виду отстранения Меркулова, Кобулова, Берия, себя и других. Я категорически отказался давать какие бы то ни было показания по этому вопросу... И вот теперь я окончательно убедился, что этот разговор между мной и Главой правительства стал им доподлинно известен, я был поражен этим. Вот почему они меня сняли и исключили из партии".

Но куда важнее и поразительнее оказалось другое:

"Им, по-видимому, о моем разговоре с Главой правительства он сам рассказал, когда они докладывали ему эти грязные материалы обо мне".

Получалось, что Сталин, который прежде защищал своего верного телохранителя и сквозь пальцы смотрел на его похождения и злоупотребления, вдруг отдал Власика на растерзание его злейшим врагам. Причем дополнительно подзадорив их.

"Тут я понял,— писал Власик,— что, кроме смерти, мне ждать больше нечего... Они потребовали показаний на Поскребышева, еще два раза вызывал Кобулов в присутствии Влодзимирского, я отказался, заявив, что у меня никаких данных к компрометации Поскребышева нет, только сказал, что Глава правительства одно время был очень недоволен работой наших органов и руководством Берия, привел те факты, о которых говорил мне Глава правительства — о провалах в работе, в чем он обвинял Берия, на что Кобулов мне заявил, чтобы я забыл об этом, больше нигде не вспоминал. За отказ от показаний на Поскребышева — прямо сказал — подохнешь в тюрьме. Грозил повторением подвала".

В письме Власик рассказывал, что предсказание Кобулова почти сбылось:

"В таком тяжелом состоянии меня опять направили ночью в Лефортово, где со мной и был сердечный припадок — инфаркт. Это было, не помню точно, 19-го или 18 мая 1953 года, и поэтому обещанного мне допроса не было учинено, как сказал Кобулов ночью перед отправкой меня в Лефортовскую тюрьму, что завтра тебя допросят. Я пролежал на спине целый месяц в камере, затем был отправлен в Бутырскую тюрьму в июне месяце, где лежал в больничной камере с обслуживанием и улучшенным питанием. Меня начали лечить, однако режим морального воздействия не был снят, и состояние моего здоровья никак не улучшалось, а, наоборот, ухудшалось, хотя с сердцем и улучшилось, с головой и общим состоянием нервной системы с каждым днем ухудшалось. Преследовали кошмары, тяжелые переживания не оставляли ни днем, ни ночью, чувствовал себя ужасно. В голову лезли безумные мысли, от которых не мог никак отделаться при том режиме, в котором все время содержался. Переводили меня несколько раз опять во внутреннюю тюрьму, но проблеска какого бы то ни было я не чувствовал. Газет я был лишен, то есть никогда не получал и ничего не знал. Все время ждал своего конца, почти два года".

Но ему неожиданно повезло. Берию и его соратников арестовали. Казалось бы, после этого, учитывая, что дело врачей-убийц признали сфабрикованным и главное обвинение против Власика отпало, его могли выпустить на свободу. Но дело не прекратили, и им занялся новый глава госбезопасности — генерал-полковник Серов.

"Наконец,— писал Власик,— меня вызвал Серов, я был все в том же состоянии. После двух допросов он мне объявил о разоблачении Берия и всей этой сволочи. Мне улучшили питание, начали опять лечить, но следствие опять задержали, хотя Серов обещал быстро закончить. Я не мог дождаться и опять получил сильное ухудшение нервной системы, опять бреды, кошмары, так как морального режима с меня не сняли, я не могу его здесь приводить, но он меня с ума сводил окончательно, безумства лезли в голову, я не верил даже объявленным мне Серовым обещаниям. Почему и новое руководство следствия опять не доверяет мне, мучительно переживая это. Почему два года в одиночке с таким режимом и нет суда, не кончают следствие, опять всякие кошмары и глупые мысли лезли в голову. Я жив только потому, что разоблачены враги, спасся от мучительной смерти, и вдруг нет никакого движения моего дела. Наконец я дождался следствия и в скором времени суда. Меня спрашивали, выдержу ли я всю оформительную часть по решению. Я сказал: все силы напрягу, только не откладывайте. Я с трудом выдержал, верно, суд продолжался очень недолго с двумя перерывами. На суде я был не в состоянии не только защищаться против всех этих данных, но не мог связать нескольких логичных фраз. Но я надеялся на справедливость его решения по отношению ко мне, так как был уверен, что такой длительной проверки было достаточно следствию, чтобы проверить все сомнения в моих неясных следствию вопросах. Однако хотя следствие мне перед судом и объявило, что отпадает всякое обвинение по вопросу врачей Санупр. Кремля, так как это дело при проверке не подтвердилось и профессора все из-под стражи освобождены и полностью реабилитированы. Также и Стенберг из-под стражи освобожден. Мне же не изменили даже и статьи по обвинению. По ней же суд и вынес решение. Лишить воинского звания, лишить правительственных наград, изъять вещи, незаконно приобретенные, и выслать в отдаленные районы на 5 лет. Срок исчислять со дня ареста, то есть с 15-го декабря 1952 года".

Вскоре после приговора, вынесенного 17 января 1955 года, Власика доставили в место отбывания ссылки — в Красноярск, откуда он и написал письмо главе советского государства маршалу Ворошилову. Он не был удовлетворен исходом дела:

"Как бы тяжело мне ни было все это переживать морально и физически, тем более что следствие и суд выразили некоторое недоверие ко мне, я отношу это к тем сложным и запутанным некоторым обстоятельствам, не только в допущении мною ошибок во всем этом деле, но и в моей болезни и нервном потрясении. Я не был в состоянии к последнему следствию изложить все причины и обстоятельства логично, даже на суде я отказался от последнего слова подсудимого".

Власик радовался тому, что сумел пережить Берию и его команду:

"Дорогой Климент Ефремович, разрешите мне принести здесь глубокую, искреннюю благодарность Вам и в Вашем лице партии и правительству, которому я обязан своей жизнью, хотя мне осталось недолго ею пользоваться, но я морально удовлетворен, так как враги народа разоблачены и понесли наказание по заслугам".

Но главное, каялся и просил о помиловании:

"Клянусь Вам, дорогой Климент Ефремович, с полной ответственностью перед партией и правительством, в том, что во всех допущенных мною ошибках нет и никогда не было каких-нибудь умыслов или политического непонимания, так и связей со всякими гадами, как и с этой бандой врагов народа. Прошу Вас учесть мое крайне тяжелое состояние здоровья. Лишен не только лечения, но и должного ухода, живя без семьи, мне при таком состоянии осталось очень немного жизни, хотя по решению суда еще два года и девять месяцев я должен быть в ссылке, значит, умереть вдали от семьи. С такими тяжелыми переживаниями и совершенно в беспомощном состоянии, не говоря о том лишении, которое не может меня не волновать, проработавшего тридцать три года в органах государственной безопасности, из них двадцать четыре года в охране Главы правительства. Честно отдав все здоровье, я лишен прав даже на кусок хлеба, не говоря о пенсии. Лишен звания, правительственных наград, исключен из партии. Прошу Вас лично и в Вашем лице партию и правительство о помиловании. Простить мне мои допущенные ошибки, дать возможность получить мне мой московский паспорт, дабы около семьи дожить мои последние дни".

В 1956 году Власика помиловали и разрешили ему вернуться в Москву, но ни звания, ни наград, ни партбилета не вернули. В 1960 году он попытался восстановиться в КПСС, и ему это почти удалось. В справке о его партийном деле говорилось:

"По поручению ЦК КПСС Комитет Партийного Контроля 13 апреля 1960 г. рассматривал заявление Власика Н. С. о восстановлении его в партии и реабилитации в судебном отношении. Тогда было принято следующее решение: "Войти в ЦК КПСС с предложением Комитета Партийного Контроля при ЦК КПСС о восстановлении т. Власика в партии"".

Но в ЦК КПСС решение о Власике не утвердили, и КПК рассмотрел его дело снова:

"В связи с тем что это решение было возвращено в Комитет партийного контроля, проведена повторная проверка дела Власика и вновь обсужден вопрос о его партийности... По заявлению Власика Прокуратура СССР проверяла его дело и подтвердила правильность предъявленных судом обвинений. При вторичном рассмотрении вопроса о партийности Власика выяснилось, что он в течение продолжительного времени (с 30-х годов) вел развратный и разгульный образ жизни, устраивал пьянки и кутежи, сожительствовал с большим числом случайно знакомых женщин. Причем он нередко пользовался своим высоким положением, запугивал женщин, принуждая их к сожительству. Моральная нечистоплотность приводила к потере политической бдительности. Власик приводил своих сожительниц в правительственные ложи театров, выдавал им пропуска на Красную площадь, расконспирировал некоторые секретные объекты... Рассмотрев дело Власика на заседании 12 октября 1962 г., Комитет партийного контроля во изменение ранее принятого решения отказал Власику в ходатайстве перед ЦК КПСС о восстановлении его в партии".

Главной причиной отказа стал результат дополнительного допроса Власика партийными следователями. Он признался в том, что скрыл от Ворошилова:

"Установлено также, что Власик Н. С. пресмыкался перед Берия, "был с ним,— как заявил Власик,— откровенен до конца", "лично информировал его о настроении И. В. Сталина", "мнением Берия дорожил и тогда, когда он уже не работал наркомом"".

Нет сомнений в том, что именно из-за этого Сталин не только согласился на его арест, но и натравил на него Берию. Возможно, верный телохранитель перестал быть верным от испуга, после того как в 1948 году "лубянский маршал" ополчился на него. Но более вероятно, что информировать Берию Власик начал после того, как здоровье Сталина ухудшилось.

Ввиду малограмотности он не знал, что многие тысячелетия стареющие правители, почувствовавшие недомогание, прибегают к стандартному приему проверки своего окружения. Время от времени они имитируют резкое обострение заболевания. А потом избавляются от тех, кто начал развивать какую-то недозволенную активность, будь это главный телохранитель или министр обороны. И нет никаких сомнений в том, что этот прием будет востребован и впредь. Везде, где ограничение срока правления первого лица не более чем условность.