Некролог
В Москве на 76-м году жизни от разрыва сердца умер практик метафизической живописи, шестидесятник и мастер офорта Дмитрий Плавинский.
Дмитрий Плавинский очень рано узнал, что такое смерть. Он родился в 1937 году, жил с матерью в Матвеевке, которая тогда еще не была районом Москвы. Мать, латышку по национальности, забрали в декабре того же года, а восьмимесячного младенца оставили в неотапливаемой избе, поскольку на него у гэбистов не было ордера. Соседи по деревне видели, как увозили молодую мать, но зайти в избу и помочь побоялись. Как писал Плавинский в воспоминаниях, его спас отец, совершенно случайно приехавший навестить бывшую жену и ребенка. С окраины Плавинский был увезен в теплом одеяле на Сивцев Вражек, в самый центр Москвы. В поздней картине "Ладья забвения" на остове старой лодки, покрытой буквами мертвых языков, вырастает ирис: трудно избавиться от ощущения, что это автобиографическая вещь — о том, как сквозь обломки истории и этики пробивается жизнь.
Способности к живописи и рисунку Плавинский продемонстрировал еще в детстве. К началу оттепели он закончил художественное училище имени 1905 года, где занимался на театральном отделении у бывшего художника-постановщика театра Мейерхольда Виктора Шестакова. Для андерграунда класс Шестакова был кузницей кадров — у него, к примеру, учился будущий издатель эмигрантского журнала "А-Я" Игорь Шелковский. Плавинский влился в компанию лидеров нонконформизма, дружил с Анатолием Зверевым и Эдуардом Штейнбергом, разрабатывал свой язык на основе европейской фактурной абстракции и любви к кумирам интеллигенции — Рембрандту и Дюреру. "Носорог" Дюрера стал материалом для большой серии.
Сегодня трудно представить себе тот пыл, с которым Плавинский и многие его современники брались за поиски всеобъемлющего смысла искусства и жизни. Информационные перегрузки заставляют воспринимать реальность как серию фрагментов и эпизодов. У шестидесятников были другие амбиции, продиктованные нелюбовью к официозу, равнявшемуся на передвижников и социалку. Пропагандистскому реализму Плавинский противопоставляет "структурный символизм", всеобъемлющую систему координат для человека, открытого миру, истории и наслаждению прошлым (в советской критике слово "эстет" было ругательным). Пытливость археолога сочеталась в нем с фатализмом романтика, обозревающего руины цивилизаций, и ремесленной виртуозностью реставратора, который чувствует личную ответственность за каждый осколок, не утонувший в перегное. Повседневность исключалась из искусства полностью, фрагменты культурных слоев складывались в орнамент — защиту от обступившего со всех сторон "хама". Вещи Плавинского часто напоминают слепок сознания образованного современника. Фрагменты древних текстов, нотного письма, ветошь, силуэт скрипки — картина как хранилище интеллектуальных ценностей, ментальная карта, напоминающая о том, зачем вообще быть личностью в окружении поверхностных идеологических ритуалов.
Плавинский виртуозно владел традиционными графическими техниками. Тем, кто не знаком с его работами, стоит начать с офортов и особенно с "Разрушенной церкви" (1975). Покосившийся силуэт деревянной церкви постепенно, план за планом, выступает из переплетения веток и густой стаи грачей. Постройка то ли тонет в извилистых ветках, то ли, наоборот, просыпается от сна. Здесь Плавинскому удалось показать наиболее наглядно самый главный для него процесс — круговорот природы и культуры. А благородная роль художника заключается в том, чтобы расчищать ветки, не угробив лес.