Звезда застойных времен, она сумела вписаться в жесткие ритмы сегодняшнего дня — отечественной эстраде потребовался образ сильной, стильной и умной self made woman. С Лаймой Вайкуле беседует Ольга Хрусталева.
Ольга Хрусталева: Атрибуты славы вам когда-нибудь были важны? Деньги? Комфорт?
Лайма Вайкуле: У меня нет бриллиантов, драгоценностей. Мне вообще нужно только то, что мне нужно. Ничего про запас. Конечно, если я что-то покупаю, скажем, вещи за границей, то как любая женщина загораюсь: ох, у меня — черное, куплю-ка я красное! Хотя знаю: не стоило покупать, надену два раза.
Но при этом мне не нужно, чтобы у меня было десять домов... Если говорить про деньги, они меня никогда всерьез не интересовали. Когда мама завещала мне все свои деньги (а у нее их, прямо скажем, не очень много), для меня это было очень странно. Я-то устроена по сравнению с сестрами! Но она сказала: "Лайма, у тебя их никогда не будет". Мать, наверное, знает свою дочь.
Я считаю себя щедрой, может быть, даже немножко легкомысленной. Иногда я разбрасываюсь деньгами, а это неправильно. Сегодня я уже понимаю, что это просто неприлично. К тому же я никогда не страдала из-за денег, никогда не думала о них — сами ко мне приходили.
О.Х.: Считается, что наши эстрадные звезды — долларовые миллионеры.
Л.В.: Я не считаюсь.
О.Х.: А как в это поверить?
Л.В.: Я просто другого характера человек. Поэтому у меня, может быть, меньше концертов, чем у других. Мне дороже концерт обходится, чем другим. Живое пение для меня норма, а не достижение. Поэтому я бы не сказала, что я человек богатый. Я знаю, что в один прекрасный день могу попросить у мамы денег на метро. Это про меня.
О.Х.: И как Вы к этому относитесь?
Л.В.: Ну, мне бы не хотелось, чтобы так произошло.
О.Х.: Ваш парикмахерский салон в Риге приносит доход?
Л.В.: Я не знаю, возможно ли вернуть то, что уже вложено. Когда ты ставишь свое имя... Понимаете, когда парикмахер делает свое дело, он хочет заработать денег, он с этого живет. Ему достаточно побелить стенки и покрасить полы. А у меня в салоне на стенах — картины, нарисованные художником. Его картины и так стоят огромные деньги, а он мне еще все колонны разрисовал. Когда люди приезжают из-за границы, охают и говорят, что у них таких салонов нет.
О.Х.: Кто занимается салоном?
Л.В.: Там есть управляющий, бухгалтерия и вообще все, что положено. Они ко мне обращаются только в том случае, когда нужно что-то решить. Скажем, французы предлагают свою косметику. Вот это я решаю: годится косметика или нет. А остальное они делают сами.
О.Х.: Вы — владелица салона. Как вы взаимодействуете с управляющим, бухгалтерией?
Л.В.: Они ко мне обращаются, когда нужно купить что-то крупное, оборудование там, или технику. А так... они себя окупают — мне этого вполне достаточно.
О.Х. А кто заключает контракты на ваши гастроли?
Л.В.: Директор.
О.Х.: Вы этим совсем не занимаетесь?
Л.В.: Нет, этим занимается Андрей, муж. Он составляет маршрут гастролей, договаривается. Только если возникает ситуация, когда надо выбрать, что лучше, он приходит советоваться ко мне. Тогда я говорю "да" или "нет".
О.Х.: Вы не относитесь к собственному делу как бизнесмен?
Л.В.: Нет, ни в коем случае.
О.Х.: Когда вы ставите программу как режиссер, вам это доставляет удовольствие?
Л.В.: Мне всегда казалось, что никому это не нужно так, как мне. Сейчас я встретила Аллу Сигалову, человека, которому я доверяю, а до этого мне никогда не везло. Поэтому каждый раз, когда я встречаюсь с режиссером, с постановщиком, я его воспринимаю в штыки. Экзамен у меня трехминутный: я сразу знаю, что мне подходит и что я буду иметь право контролировать. Все, после этого у него нет больше свободы.
О.Х.: Вы командуете?
Л.В.: Да, я влезаю во все.
О.Х.: В таком случае, с вами нелегко работать?
Л.В.: В этом случае — безусловно.
O.Х.: Ваши артисты имеют право голоса?
Л.В.: Только настолько, насколько я им позволяю.
О.Х.: А насколько вы позволяете?
Л.В.: Это зависит от их таланта и от слова, которое они хотят произнести.
O.Х.: Кто выбирает костюмы? Свет? Звук?
Л.В.: Тоже я.
О.Х: Все тотально вы?
Л.В.: Да, это МОЕ шоу.
О.Х.: Но есть что-то, что вы позволяете делать людям самим?
Л.В.: Нет, в моей программе — нет. Все контролируется.
О.Х.: Но как? Вы же на сцене, вы же не можете все отследить.
Л.В.: Нет, я могу все. Я вижу. И свет, и звук, и костюмы. Все.
О.Х.: Находясь на сцене?
Л.В.: Ну конечно!
О.Х.: М-да, нелегкая история.
Л.В.: Это очень трудно. Во время сдачи концерта, когда только начинаешь делать его, — даже невыносимо. Тогда кажется, что следующий уже не будешь делать. Но проходит время, и опять делаешь.
О.Х.: А вы отдыхать любите?
Л.В.: Но не умею, наверное.
О.Х.: Есть минимальные условия комфорта, без которых вы не можете обходиться?
Л.В.: Да. Для меня важно, даже когда я еду на рыбалку, чтобы была чистая вода, чтобы полотенце было с собой. На природе я тоже люблю иметь какой-то комфорт: возможность помыться, чтобы был горячий чай, ложка.
О.Х.: А на гастролях?
Л.В.: То же самое. Мне не нужно, чтобы было восемь комнат. Но — чистый номер, зеркало во весь рост. Чтобы было удобно, а не просто какой-то шик. Главное, чтобы было уютно и красиво, чтобы был дом. Это вообще, кажется, такое гастрольное: делаешь себе, как мышка, нору, потому что когда этого не имеешь, начинается депрессия.
О.Х.: Существует какой-нибудь минимум денег, который вам необходим?
Л.В.: С какого-то возраста я даже не спрашиваю, сколько денег буду получать. Я денег не коплю, у меня так не случается, что, скажем, мне нужно отложить десять тысяч долларов. Я об этом вообще не думаю.
О.Х.: Вы свою жизнь планируете?
Л.В.: Может быть, только чисто человечески: я знаю, что мне нужно делать сольный концерт. Но говорить: "У меня будет сольный концерт в апреле", — я так не могу.
О.Х.: А западные звезды планируют.
Л.В.: Планируют. Они и брачные соглашения составляют. Но я с некоторых пор больше не покупаю туфли зимой.
О.Х.: Раймонд Паулс сказал, что ваши концерты в Риге должным образом не оценили журналисты.
Л.В.: Это, знаете, политическая ситуация. Я могла, скажем, в Риге петь весь концерт на латышском. Я не стала этого делать, потому что считаю национализм грехом. Неважно, русский фашизм или латышский национализм. Говорят, Бог создал разные языки в наказание, а не в награду. Поэтому я специально не пошла на то, чтобы петь только на латышском: в зале могло быть много русскоязычных людей... А может быть, потому что у меня воинственный характер: мне повоевать надо...
О.Х.: Какое значение для вас имеет публика?
Л.В.: Андрей говорит, что перед концертом я невыносима. Но сегодня я уже сама замечаю, что в день концерта я другая. Меня ничего не интересует, только это. Подсознательно что-то происходит: может, просто концентрация. Нехорошо так сказать — перед войной, да? Но все равно: я выхожу одна против нескольких тысяч. И должна их взять.
О.Х.: Ваш парикмахерский салон в Риге возник, поскольку нельзя было в этом помещении построить студию звукозаписи. Вы не хотели вернуться к идее студии?
Л.В.: Нет. Я была в Америке и видела, что это такое. Каждые год, полгода появляются новые звуки, новая аппаратура. Это невозможно. А быть худшей я не хочу. Лучше не делать вообще.
О.Х.: Как вы попали в Америку?
Л.В.: Тоже — случай, все — случай! Конечно, я хотела в Америку, но ничего для этого не делала. "Мелодия" пообещала, что я запишу песню с одним американским кантри-певцом. Я в это время работала в Сочи. Звонят: "Лайма, приехал американец!". Я говорю: "Вы что, с ума сошли? Я же на гастролях". И уже решила, что не поеду, но потом подумала: всегда мы обманываем, всегда врем, всегда перед иностранцами оказываемся непонятно кем. И перенесла свои концерты, хотя вообще не хотела ни с этим певцом работать, ни кантри-музыку писать. Они пообещали, а я это сделала. И очень понравилась продюсеру Стэну Корнелиусу, он меня пригласил.
О.Х.: Что вас привлекло, высокие гонорары?
Л.В.: Да нет. Спросите у любого актера, хочет ли он сниматься в Голливуде? Это было очень важно профессионально. К тому же в 1989 году поехать в Америку было не просто. Когда я приехала, меня встречали в Rollse royce. Я жила на берегу океана, у меня был свой повар и своя охрана. Но тогда я не ценила, не понимала, что мне дают. Мне казалось...
О.Х.: Что все так и должно быть.
Л.В.: Да! И все это продолжалось семь месяцев. Я хотела вернуться домой. Но меня сняли в центральной передаче, как наши "Новости" или "Взгляд", очень хорошо обо мне отзывались и сделали мне потрясающую рекламу. Я получила контракт в американской звукозаписывающей фирме JRP. Так я приехала в Америку уже второй раз в 1991 году. Адвокаты JRH отвоевали контракт у продюсера, с которым я начала. Это была огромная удача — два года работать с американской фирмой.
О.Х.: А как адвокаты отвоевывали контракт?
Л.В.: Не знаю, как они там договаривались.
О.Х.: Почему вы вернулись? Не сложилось что-то?
Л.В.: Да нет, я не хочу там жить. Мне очень нравится Америка, сейчас даже больше, чем тогда. Когда я приехала, мне сразу предложили оставаться, но я рыдала каждый вечер — хотела домой. Больше того: год назад мне предложили главную роль на Бродвее.
О.Х.: Мата Хари, да?
Л.В.: Я тоже отказалась.
О.Х.: Но почему?
Л.В.: Ну-у, значит судьба моя такая! Я не хочу.
О.Х.: Америка вас изменила?
Л.В.: Да изменила, научила улыбаться.
О.Х.: Ради дела? Людям, которые вам неприятны?
Л.В.: Не в этом дело. Раньше я улыбалась только тем, кому хотела, а теперь могу улыбаться любому. Америка заставила меня понять, что мои проблемы — это мои, и я никому не должна портить настроение.
О.Х.: Вас мнение других людей насколько волнует?
Л.В.: Вообще не волнует.
О.Х.: То есть как?.. Совсем?..
Л.В.: Наверное, у меня никогда не было... Я никогда не преклонялась ни перед кем. Я всегда все знала сама и все хотела решить сама. Может быть, потому, что с детства меня отправили в детский садик — на пятидневку — некому было со мной сидеть. И я должна была сама с этим миром как-то познакомиться, отвоевывать свое место.
Я из дома уходила в возрасте детского сада. Когда я видела, что не могу предъявить другие аргументы, собирала вещи и уходила: делала вид, что ухожу из дома. Только меня не пускали. А один раз сестра моя (я еще в школу не ходила) сказала: "Мама, пусть она уходит!". И тогда я собрала узелок — я в кино такой видела — и ушла за дом. Сидела там и думала, что же они не находят меня так долго?
О.Х.: И чем кончилось?
Л.В. Они меня нашли.
О.Х.: Латвия ведь страна небольшая, буржуазная, консервативная. Вам нужно было преодолевать условности?
Л.В.: В школе — у нас была русско-латышская смешанная школа — пока мы ходили на перемене по кругу, русские уже курили в туалете. Только поймите правильно! Это не потому, что плохо — да? Конечно, есть какое-то воспитание: в гостях чувствуйте себя, как дома, но не забывайте, что вы в гостях. Это совершенно точно: латыш никогда не забудет, что он в гостях. Он будет очень свободным и все-таки. Вот это вложено с кровью, с молоком матери.
О.Х.: Но вам же захотелось вырваться из Латвии?
Л.В. Не из Латвии — за пределы. Мне хотелось, чтобы меня... Вообще это какой-то ужас, знаете, такая путаница! — мне не хотелось, чтобы меня знали! По своему характеру я, наверное, не артистка. У меня нет желания, чтобы все умирали по мне, у меня нет желания...
О.Х.: Нравится?
Л.В. Да. Понимаете?
О.Х.: Нет.
Л.В. Я никогда не хочу, заходя в какое-то помещение, где много народу, чтобы меня заметили.
О.Х.: Это-то можно понять. Но нравиться?
Л.В.: Это ненормально для сцены. Я знаю много артистов, которые специально обращают на себя внимание. Но я не хочу.
О.Х.: Но ведь вы очень уверены в себе.
Л.В. Казалось бы — да! — я все знаю, я уверена. Но с другой стороны, я — самоед. Вечером я ложусь спать и должна продумать весь день, и уничтожить себя по поводу многого. Я уж не говорю про свой концерт. У меня не бывает концертов, которыми бы я была довольна.
О.Х.: Чем вы отличаетесь от других, от тех, кто не стал звездой.
Л.В.: Я не чувствую, что я другая, я важная — перец какой! Но, скажем, никогда бы в жизни не стала делать то, что уже сделал кто-то. Мое отличие только в том, что я как бы добросовестнее.
Ну вот — чисто бытейское, да? — я говорю танцорам: "Мы одновременно купили костюмы. Мои до сих пор новые, а ваши какие-то страшные. Мы одно время находимся на сцене, более того, какой-то костюм я дольше не меняю на сцене. Так почему?" Больше требуешь от себя! Я больше требую от себя и, конечно, по дороге от других.
О.Х.: Некоторые с умилением говорят, что наши артисты как малые дети...
Л.В.: Всегда людям симпатичнее человек слабый. Наивность, непосредственность — обаятельна. Но что делать, если ты видишь дальше? Если тебе это раскрылось шире? Что же делать-то? Я не хочу быть наивной, не хочу быть глупой, и людей люблю таких же — сильных и неглупых. Если плачет сильный человек, мне его больше жалко. Хотя, может быть, надо было бы наоборот. Но все наоборот, а я — так.
О.Х.: Не мешает сила-то?
Л.В.: Мешает, наверное. Моя слабость - это моя мечта.
Подписи
1. Лайма Вайкуле: "С детства меня отправили в детский садик, на пятидневку, и я должна была сама с этим миром как-то познакомиться, отвоевывать свое место" (Фото из семейного архива).
2. Лайма Вайкуле: "У меня нет бриллиантов, драгоценностей. Мне вообще нужно только то, что мне нужно. Ничего про запас".
3. Лайма Вайкуле: "Я никогда не страдала из-за денег, никогда не думала о них — сами ко мне приходили".
4. "Я выхожу одна против нескольких тысяч. И должна их взять".
5. Лайма Вайкуле: "Я не хочу быть наивной, не хочу быть глупой и людей люблю таких же — сильных и неглупых. Если плачет сильный человек, мне его больше жаль".