О происхождении понтов

Колонка Григория Ревзина

Я думаю, что одним из главных бизнесов, которые существуют в России, является как раз бизнес по продаже идеалов. Идеалы у нас получается продавать лучше всего, потому что продавать их мы начали раньше, чем что-либо другое, и они не были в дефиците

Григорий Ревзин

В Венеции на архитектурной биеннале Россия получила специальный приз жюри за лучший павильон. В павильоне выставлялся проект "Сколково". В общем-то это сногсшибательное достижение архитектора Сергея Чобана, который придумал дизайн павильона, и IT-шника Константина Чернозатонского, который зашифровал архитектурные проекты "Сколково" в QR-коды, так что на выставке, собственно, ничего и не выставлялось — только затейливые квадратики, которые можно считать только с помощью планшетника или смартфона. В одном из этих QR-кодов была "зашита" фотография Дмитрия Медведева со Стивом Джобсом, где Медведев восхищенно смотрит на мир сквозь i-phone. Можно сказать, мечта бывшего президента воплотилась.

Сногсшибательное достижение потому, что дать сегодня премию России — это несколько экстравагантно. В наш павильон с утра до вечера стоит очередь, газеты выходят с фотографией павильона на первой полосе, но, например, в Gazettino статья начинается словами о том, что вот так Путин видит свою Россию — засекреченная страна с тоталитарным пространством. Как будто Владимир Владимирович сам придумал и нарисовал наш павильон или хотя бы его видел. И в тот момент, когда нам вручали премию, вход в наш павильон, а заодно и в японский с венесуэльским перекрыла яростная манифестация в защиту Pussy Riot. Правда, манифестантки чуть не совпали с нашим выходом на сцену — в официальную зону награждения никого не пускали и известия запаздывали,— и они начали кричать в тот момент, когда мы уже ушли, а награждаться пошли американцы (они получили такой же приз, как и мы). Я был комиссаром павильона от Министерства культуры. Вероятно, многие государственные чиновники испытывают это странное чувство, когда против тебя идет манифестация, с которой ты солидарен, но со мной такое было в первый раз, и это очень свежие переживания. Я бы никак не смог дать России премию. Но экспозиция была так эффектна, что и они не дать не смогли.

А всю неделю, пока шли превью, русские архитекторы и критики обсуждали, что плохого в нашем павильоне. При знакомстве с павильоном плохое не сразу просматривалось, уж больно он красив, но постепенно коллективный разум нашел изъяны — их было два. Первый касался "Сколково" вообще — ну как бессмысленной показушной затеи, которая отбирает деньги у российской науки. В данном случае я не согласен, но это не имеет отношения к павильону. Второй — что наша экспозиция была страшно дорогой. "Мы, как всегда, в стороне от мирового тренда,— объяснял мне нашу неудачу известнейший русский архитектор Сергей Скуратов.— В то время как мир движется к сдержанности и простоте, мы делаем невероятно дорогие экспозиции с технологическими примочками. Это дико стыдно и провинциально".

Правда, он говорил это еще до получения нами приза, и, возможно, его точка зрения теперь несколько изменилась. Но не могу не признать, что в чем-то он прав. Так вышло, что я несколько раз занимался выставками в нашем павильоне в Венеции, и они всегда получаются очень дорогими. Фактически меньше, чем за миллион долларов, нам сделать выставку не удается, а несколько раз это было и сильно дороже. И мы действительно отличаемся от других стран роскошью экспозиции, которая может показаться вызывающей. Тем более на этой биеннале, где в связи с кризисом многие страны выступили более чем сдержанно.

В сущности, это вопрос о природе русских понтов. И в связи с этим мне пришла в голову одна идея, которой хотелось бы поделиться. Мне кажется, она отчасти проясняет некоторые особенности нашей экономики.

Те, кто пережил 1990-е годы, возможно, помнят, что цели, идеалы российских реформ были на редкость симпатичными. Целей этих довольно быстро достичь не удалось, однако ж, с другой стороны, появились необыкновенно состоятельные люди. И даже многие, кто тогда защищал Белый дом или выходил на демонстрации, с удивлением обнаруживали, что, оказывается, это было нужно для быстрого обогащения ограниченного числа людей. Я хорошо помню, как это изумляло меня самого, и, думаю, таких удивленных много, быть может, с этим связан все же известный скепсис в отношении перспектив протестного движения сегодня.

Приведу другой пример для тех, кто не пережил 1990-е годы и кому это удивление незнакомо. В некоторых сферах у нас прямо-таки исключительно прогрессивное законодательство. Ну, скажем, в сфере охраны памятников. Там просто ничего нельзя сделать не только с памятником, но и вокруг него в радиусе куда хватит взгляда, и описаны процедуры, как что делать, научный анализ и все такое прочее. Или в сфере поддержки социально ориентированного бизнеса. Там какие-то льготы по налогам, особые квоты, если у вас работают инвалиды, бонусы за заботу о социально незащищенных — масса всего. Причем это законодательство все совершенствуется и совершенствуется, и там уже все так невыносимо прекрасно, что прямо зияющие высоты.

Я почти уверен, что и во многих других сферах — защите прав детей, медицине, образовании, скажем, прописаны примерно такие же законы в диапазоне от прекрасных до небесно-прекрасных. Что интересно, это нимало не способствует улучшению этих сфер, и, напротив, они приходят во все большее и большее запустение. Как-то так получается, что между идеалами, описанными законами, и реальностью, происходит самозарождение бизнесов по неследованию этим идеалам. В сущности, это даже и не так катастрофично, поскольку позволяет не сверзиться в зияющую высоту. Но скоро их начинают преследовать правоохранительные органы, в результате чего возникают правоохранительные бизнесы по непреследованию тех структур, которые продают возможность не следовать идеалам, и этот круг постепенно разрастается, начинает есть все больше средств и сил, пока опекаемая область окончательно не приходит в упадок. Поэтому чем выше идеал, к которому мы стремимся, тем хуже реальность в области, где этот идеал сформулирован, причем есть большие группы, которые заинтересованы в задирании идеала повыше, поскольку чем он выше, тем дороже продается.

Слово "Родина" относится к сфере идеального, оно как бы собирает в себе все те мечты о себе, от которых мы откупаемся, и, я полагаю, именно поэтому русские так озабочены проблематикой продажи Родины. Мы ведь искренне полагаем, что даже президент страны, скажем, Михаил Горбачев, продавал Родину, чего не встречалось ни разу в истории ни с одним верховным властителем, поскольку на такой товар нет покупателя. Я думаю, что одним из главных бизнесов, которые существуют в России, является как раз бизнес по продаже идеалов, и постольку, поскольку наиболее экономически активная и успешная часть населения теперь занята этим бизнесом, у всех возникает ощущение, что Родину, пожалуй, кто-то продает. Причем это очень укорененный и институционально развитый бизнес, который, собственно, родился еще в позднем СССР. Идеалы у нас получается продавать лучше всего, потому что продавать их мы начали раньше, чем что-либо другое, и они не были в дефиците.

Мне кажется, русские понты возникают именно из этого. Мы продаем идеалы постоянно и на широкую ногу, но иногда, в особенности за границей, нам необходимо их выстроить. И в этом случае нам кажется естественным как бы вернуть им часть той цены, которую мы за них получили. Как бы создать им некоторую добавленную стоимость в надежде, что тогда они, что ли, поубедительнее будут.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...