Вчера в Москве завершились трехдневные гастроли японского театра Сузуки из Того. В рамках Чеховского фестиваля один из признанных мировых театральных авторитетов, режиссер Тадаши Сузуки показал спектакль "Дионис" по трагедии Еврипида "Вакханки". Этим московская миссия знаменитого японца не исчерпалась. Как председатель всемирного комитета театральных Олимпиад он объявил, что через три года очередная Олимпиада пройдет в Москве. С ТАДАШИ СУЗУКИ беседует РОМАН Ъ-ДОЛЖАНСКИЙ.
— Почему, вообще, в дополнение к многочисленным международным театральным фестивалям, возникла потребность в проведении Олимпиад?
— Олимпиады, в отличие от большинства фестивалей, проводят не администраторы и не государственные учреждения, а сами творцы. Кроме того, нас объединяет стремление вернуть театру ту роль в жизни общества, которую он должен занимать, но которую в последнее время потерял. Не только в Японии или в России, но и во всем мире.
— Что, по-вашему, привело к этому? Отсутствие новых эстетических идей или отсутствие воспитания, ослабление привычки зрителя ходить в театр?
— В обозримом будущем общество человечество разделится на две части. Одни люди будут использовать только неживые источники энергии, то есть электричество, нефть, газ и только компьютеры как средство общения. Другие же продолжат использовать так называемую животную энергию, то есть непосредственный контакт друг с другом. Реальна возможность того, что первые получат неограниченную власть над вторыми. Что же касается театрального искусства, то оно существует только за счет животной энергии общения людей. Людей, которые радуются встрече друг с другом, с себе подобными. Они знают, что компьютеры не заменят эту энергию радости. Люди искусства ценят прежде всего индивидуальность, поэтому они служат передаче животной энергии. В том числе посредством театра.
— Приходилось читать, что вы сами называете себя единственным режиссером, который занимается в Японии японским театром. Что вы имеете в виду?
— Я говорю это не о себе, а о своем театре. Сейчас на японский театр очень влияет американский театр, как раньше — европейский. Наш театр очень долго ориентировался на МХАТ или "Комеди Франсез",— я имею в виду не тексты, а способ работы. Даже если бралась старая японская пьеса, ее разыгрывали по правилам усредненного психологического театра. Я же пытаюсь продолжить жизнь традиционного японского театра. Поэтому в моих спектаклях иногда заняты актеры традиционных труп, "Но" или "Кабуки". И если я ставлю античную трагедию или Шекспира, то они приобретают японский оттенок.
— Как бы ни было сильно энергетическое воздействие ваших актеров на публику, обусловленная непреодолимой разницей культур дистанция между спектаклем и европейским (в данном случае — российским зрителем) сохраняется. Как вам кажется, удастся ли когда-нибудь воспитать у людей настоящее мультикультурное восприятие?
— Когда-нибудь, наверное, удастся. Но должны быть взаимные усилия. Мир в последнее время приобретает все более отчетливую англо-саксонскую окраску...
— Это взгляд из Японии. В Европе, напротив, многие всерьез боятся азиатской, в первую очередь японской, культурной и экономической экспансии.
— Не забывайте, что все преуспевающие азиатские страны строят свои экономики на англо-саксонских принципах. Политическая система Японии также полностью основана на англо-саксонской модели. Что касается культуры, то англо-саксонские традиции я ценю не слишком высоко.
— У вас есть собственная школа, и для своих студентов вы больше, чем просто режиссер. Где вы для себя проводите границу вмешательства в личность своих учеников?
— Если человек теряет личность, он не может быть актером. Тот, кто способен только на то, чтобы воспринимать чужие указания, просто не сможет стоять на сцене. Я прошу актеров сосредоточиться на себе, и только тогда они способны воздействовать на зрителя. Актеры должны обладать силой, которая от режиссерского давления только развивается, а не рушится. То, что я делаю,— не насилие, не нацизм.
— Отрываясь от мощного влияния режиссеров-гуру, артисты часто переживают разрушение личности.
— Это происходит, если школа становится религиозной сектой. Обучение театру нельзя возводить в культ. Я не требую от учеников поклонения, я просто учу их работать.
— Как бы вы сами могли коротко сформулировать основные принципы своего педагогического метода?
— Я считаю, что в театре не может быть людей, владеющих только одной профессией. Человек театра должен уметь делать все. Нельзя определить сразу, что тебе ближе. Что же касается общих принципов профессионального обучения актера, то я исхожу из того, что энергетический центр человека находится в нижней части его тела, и состояние актерского тела для меня важнее, чем выражение лица. Поэтому для тренинга мы используем приемы и классического балета, и Пекинской оперы, и, разумеется, нашего традиционного театра.
— Вы со своей труппой и школой много лет назад удалились из Токио в глухую деревню. Как вам кажется, возможно ли сегодня примирение культуры и цивилизации?
— Да. Отдаление от города для меня не означает отрицание города. Город — это хороший рынок. А для театрального процесса необходима тишина. Нужно просто разделять места, где создаешь продукцию и где ее продаешь. Сейчас в мире принято их смешивать.
— Каких усилий вы ждете от своего зрителя, которому вы, так сказать, продаете свою продукцию?
— В театре есть свои правила, как в баскетболе. Человек, пришедший на баскетбольный матч и не знающий правил этой игры, будет плохим болельщиком. Любой производственный процесс, будь то производство автомобилей или выращивание живых организмов, имеет свои законы. Многие зрители сегодня думают, что театр одинаков во всем мире, что это нечто однородное. Таким зрителям мой театр чужд, я жду зрителя, который знает те алфавит и грамматику, что я использую.
— В вашем спектакле идет речь о конфликте между человеком, властью и религиозным культом. Способен ли кто-то из них одержать реальную победу? Не на сцене, а в жизни.
— Во всем мире происходят столкновения между религиозными сектами и властью. А люди, вовлеченные в эти столкновения, оказываются несчастными.
— Как, по-вашему, эти несчастные люди могут выжить во времена перехода общества от одних мифов к другим?
— Иметь надежду. Она всегда помогает. Надеющийся человек не обязательно окажется счастливым. Но без людей, которые сохраняют надежду, общество выжить не может. Правда, сейчас этим людям принято не доверять.
— А вы сами пессимист?
— Человечество вряд ли движется к чему-то хорошему.