Течет моя Волга...
Были и небылицы
...За несуществующую любовь к Косыгину мне перемывали косточки несколько лет подряд.
На приеме в честь Жоржа Помпиду Брунов, между прочим, сказал Косыгину, что молва считает Зыкину его, Косыгина, тайной женой. И когда Косыгин проходил мимо меня, он вдруг неожиданно спросил:
— Ну, как успехи, невеста?
— Грех жаловаться.
— Вас не шокируют сплетни?
— Нет, что вы. Наоборот.
Через несколько дней я уехала на гастроли в Чехословакию. На вокзале меня встречали с охапками цветов, как принцессу или знаменитость первой величины. Внимание и почести мне оказывали повсюду на протяжении всех четырех недель моего турне. И подарков понадарили уйму. Провожая в Москву, кто-то из руководителей страны приветливо, с улыбкой на лице напутствовал:
— Передайте привет Алексею Николаевичу!
— Какому Алексею Николаевичу?
— Как какому? Косыгину...
— Обязательно передам, если увижу.
— А как вы его не увидите?
— Очень просто. Мы встречаемся редко. Я же не член правительства, а всего лишь артистка.
— А разве вы не его жена?
— Нет, не жена.
По-моему, я многих тогда расстроила и огорчила. Когда вернулась домой, стала продавать привезенные подарки, что позволило мне расплатиться за первую в жизни дачу. Ходила такая счастливая. Наконец-то есть дача!..
...Фурцева никогда не пыталась кого-то обидеть, а если такое случалось, страшно переживала и обязательно извинялась. Как-то Екатерина Алексеевна навещала в больнице мужа и на лестнице встретила Жукова. Подошла к нему и сказала: "Георгий Константинович, простите меня, я очень плохо по отношению к вам поступила и постараюсь вину свою искупить". (В 1957 году по поручению Хрущева Фурцева проводила расследование "персонального дела" маршала и выступила против него на пленуме ЦК КПСС.) А Жуков и говорит: "Катя, это такие мелочи, о которых не стоит вспоминать".
Я много раз выходила из ее кабинета в слезах, но довольная. Чувствовала: относится она ко мне с большим уважением. А только любящий человек может сказать в глаза правду.
Она могла убедить кого угодно. Однажды Леня Коган подвозил меня на своем новеньком "Пежо", и очень мне его авто понравилось. Думаю, куплю тоже "Пежо". Накопила денег. Пошлина на иномарки тогда составляла двести процентов, и, чтобы ее не платить, требовалось разрешение Министерства культуры. Пошла к Фурцевой.
— Я уже столько лет работаю,— говорю ей.— Может быть, разрешите купить мне заграничную машину.
— Какую машину?
— Да вот "Пежо" мне приглянулась...
— Вы что, Люда, в "Волге" уже разочаровались? Вам наша "Волга" уже тесная стала, не нравится?
— Да что вы, Екатерина Алексеевна, нравится, но просто все стали ездить на иномарках.
— А я не хочу видеть вас в заграничной машине. Вы — русская певица. Не подводите нас, русских. Лучше купите другую "Волгу".
Так я двадцать пять лет отъездила на "Волге" и лишь недавно пересела за руль "Шевроле"...
За морями, за долами
...В один из свободных от концертов вечеров Юрок (Соломон Юрок — эмигрант, импресарио, организовавший гастроли Зыкиной в США.— Ъ) пригласил к себе домой на ужин Фурцеву, прилетевшую в США на открытие выставки художественного творчества народов нашей страны, Ростроповича, Вана Клиберна и меня.
Ван сидел усталый, измученный, осунувшийся, мало чем напоминавший того брызжущего энергией человека, который говорил со мной в Москве. Я спросила, почему он так выглядит.
— Вынужден работать как машина,— горько отвечал музыкант. — Мне платят большие деньги. Надо обеспечивать старость заранее, хотя в душе моей пустота. Не знаю почему, но артистом чувствую себя, только когда приезжаю в Россию.
...Когда я приехала в Америку в очередной раз, витрины магазинов грампластинок уже не пестрели фотографиями Клиберна, да и спрос на них был не тот, что в дни великого бума. Перевелись и отважные любители музыки, готовые проделать две тысячи миль ради встречи с пианистом и его романтичным искусством.
— Скажи, Ван, было ли у тебя время для серьезных занятий музыкой, постоянного совершенствования мастерства, постижения глубинной сущности того, что исполняешь? — спросила я Клиберна.
— К сожалению, нет,— отвечал он. — Бесконечные концерты лишили меня подобной возможности...
Лиц не общих выраженье
...Сколько лет знаю Ростроповича, он всегда "попадает в историю" не в силу обстоятельств или зигзагов судьбы, а в силу своего темперамента.
Когда рушили берлинскую стену, никто его в толпе не заметил, и он был этому рад. Только вот никак не мог стоя играть на виолончели и попросил кого-то рядом: найдите, пожалуйста, табурет. Тут на него и обратили внимание: какой табурет, зачем, кому.. Ростроповичу? Неужели это он?! Ему нашли табурет, и он играл.
В апреле 1996 года ему вдруг приспичило спасать леса Амазонки. Узнал, что Элтон Джон, Стинг, Дайана Росс, Дон Хэнли и другие звезды современной эстрады дают в "Карнеги-холл" благотворительный концерт, вырученные средства от которого пойдут в фонд спасения лесов. Помчался туда.
За несколько лет до изгнания прослышал, что древняя графиня Кочубей, одна из последних представителей знатного рода, доживающая свой век в Ленинграде, решила продать бриллиантовые серьги по девять карат каждая и люстру, принадлежащую когда-то одному из Людовиков — королей Франции. Помчался туда. Купил, привез в Москву. Серьги — жене, Галине Вишневской, люстру — под потолок. О последней особенно не распространялся.
Однажды писатель Василий Аксенов имел неосторожность заметить в компании (дело было в Вашингтоне), что самая лучшая водка в мире — "Измирская", турецкая. "Это непростительная фальсификация,— возмутился Растропович.— После больших изыскательских процессов, после больших дискуссий и после действительно серьезного анализа мы пришли к убеждению, что самая лучшая водка в мире — это шведская водка 'Эксплоер'. Вася, прости, милый, теперь все стоит на своих местах".
Замечу попутно, что с водкой у музыканта отношения давнишние, хотя я никогда не видела артиста пьяным. Помню торжество во Владимире, куда я приехала на премьеру "Поэтории" Р. Щедрина. Чтобы отметить успех предприятия, местные власти после концерта устроили прием. Компания подобралась знатная — Плисецкая, Щедрин, Ростропович, Вознесенский, Рождественский, звезды оркестра. Тосты следовали один за другим, и Ростропович, приняв на грудь две бутылки "Пшеничной", как заметил один из оркестрантов, держался вполне лояльно по отношению ко всем присутствующим и сыпал анекдотами, вставляя словечки не для дамских ушей...
...В 1978 году исполнилось сто лет со дня рождения Айседоры Дункан. В честь легендарной танцовщицы Плисецкая решила вместе с Морисом Бежаром создать новый балет. Его так и назвали — "Айседора". Весной в Большом театре состоялась премьера. Балерина составила список приглашенных. Список оказался столь длинным, что управляющий кассами Большого театра отослал Плисецкую к директору, а он в просьбе отказал, даже не поинтересовавшись, что за фамилии значились в том знаменитом перечне. В гневе балерина выплеснула все отборные ругательства в адрес опешившего директора и тут же поехала к министру культуры П. Н. Демичеву. "Если вы, Петр Нилыч, мне откажете,— заявила она,— то я буду вынуждена обратиться к Брежневу". Демичев не сомневался в том, что Плисецкая отправится к Генеральному секретарю ЦК КПСС, и, чтобы избежать назревающего скандала, не теряя ни секунды, позвонил Иванову: "Выдайте Плисецкой бронь на билеты".
Неприхотливость балерины в быту общеизвестна. А уж если какая-нибудь навязчивая корреспондентка спросит ее о рационе питания, ответ прост: "Сижу не жрамши!"
Однажды — дело было в ее квартире на Тверской,— увидев у знакомого журналиста довольно внушительную окружность талии, балерина с изумлением воскликнула: "Какой ужас! Такой живот позволителен Уинстону Черчиллю. Люся, ты где-нибудь видела талантливых пузатых журналистов в тридцать или сорок лет? Я не видела. Вот и убери это безобразие с талии..." И она протянула опешившему репортеру широкий, из отличной кожи ремень, привезенный ею из Мадрида, где Плисецкая в то время работала по контракту.
— Я обожаю красивые вещи,— не раз говорила она.— Люблю их выбирать и покупать. Но нет времени их носить.
Зная превосходный вкус Плисецкой, я старалась прислушиваться к ее советам.
— Вот эта малахитового цвета ткань с украшениями подойдет тебе лучше всего,— сказала она как-то, указывая на отрез. Из него получилось потом отличное платье...
...Когда в 1964 году приехал на гастроли в Москву миланский театр "Ла Скала", все без исключения звезды оперы захотели позировать Глазунову, и художник сделал серию впечатляющих портретов. "Возникла идея,— вспоминает художник,— если бы эти портреты им подарило Министерство культуры. Вместо рогов или палехских шкатулок. И когда Фурцевой показали портреты, то она вызвала из Союза художников людей. Они сказали, что портреты лишены каких-либо художественных достоинств, что Глазунов не художник, потому что не является членом Союза художников. Тогда Фурцева вызвала меня. 'Против вас все художники. Как вам не стыдно предлагать такие портреты! — топая ногами, кричала она.— Вы даже уши не умеете рисовать! Вы — мазила и ничего больше!' Я с изумлением и одновременно скорбью смотрел на бывшую ткачиху и в прошлом, видимо, довольно привлекательную девушку. 'Во-первых, отвечаю, я не предлагал, это переводчики сказали, что они в восторге от портретов, и мне кто-то позвонил из министерства'... Короче, я эти портреты подарил сам".
Популярность Глазунова росла, проникая в апартаменты королей, президентов, премьер-министров... Художника вызвали на Старую площадь, в ЦК.
— Вы пишете только портреты королей и буржуазных президентов? — без приветствия спросил один из помощников генсека.
— Нет, что вы,— отвечал Глазунов.
— Скоро юбилей Леонида Ильича. Он видел многие ваши портреты, в том числе Индиры Ганди. И он хотел бы иметь свой портрет.
"Внутренне,— рассказывал Глазунов,— я был счастлив, оттого что во время сеансов смогу сказать Брежневу о том, как разрушается старая Москва, попросить помощи. Мне дали любимую фотографию Леонида Ильича, и я принялся за работу. Вскоре портрет, написанный по фотографии, взяли, чтобы показать Брежневу. Он, видимо, понравился ему. 'Это лучший портрет. Сеансов не надо. Глазунов может испортить',— передал мне помощник слова шефа"...